Научные труды о Викингах.

 

На этой страничке вы найдёте различные научные материалы о Викингах.

 

Хольгер Арбман

                                                                                          Викинги

Предисловие к русскому изданию

Книгой выдающегося шведского археолога Хольгера Арбмана издательство «Евразия» продолжает серию книг, составляющих своего рода золотой фонд мировой научной и научно-популярной литературы, посвященной эпохе викингов.

Вышедший в издательстве «Тэймз и Хадсон» в 1961 году очередной том фактически закрыл тему археологического прошлого древней Скандинавии. Книга О. Клиндт-Иенсена «Дания до викингов», изданная «Евразией» в русском переводе, а также известные работы А. Хагена «Норвегия» и М. Стенбергера «Швеция» были посвящены архаическому периоду истории Северной Европы. Изложение в них было доведено до рубежа VIII—IX столетий — именно в этот момент окружающий мир «открыл» для себя Скандинавию, причем при обстоятельствах, далеко не самых благоприятных для него.

Выплеснувшиеся на европейские берега отряды скандинавских воинов, большинство из которых у себя дома были обычными крестьянами, кардинально изменили всю ситуацию на континенте. Совершенствование феодальной системы, заселению островов Северной Атлантики. Этот способ реализации накопленной скандинавами внутренней энергии привел к появлению нескольких по-своему эталонных обществ, два из которых (Гренландия и Винланд) были своего рода «филиалами» главного и основного очага общества такого типа — Исландии Х—ХIII веков. Филиалами, игравшими безусловно второстепенную роль и относительно быстро сошедшими со сцены истории, но лишь с тем чтобы подчеркнуть своеобразие исландского варианта демократии позднеродового общества, наиболее последовательно претворившего в жизнь идеалы архаической Скандинавии.

Заключительная глава посвящена искусству эпохи викингов. Краткий, но при этом всесторонний анализ прикладного искусства и динамики основных стилей того времени сам по себе чрезвычайно симптоматичен. Он отмечает один из немногих примеров популяризации, да и вообще структурирования, информации о чрезвычайно интересном и далеко не всегда удачно освещаемом в литературе феномене, отчетливо демонстрирующем особенности мышления и мировосприятия скандинавов. Отметим, что вскоре после выхода книги Арбмана, в 1966 году, увидела свет совместная монография Д. М. Вильсона и О. Клиндт-Иенсена «Искусство викингов», целиком посвященная данному вопросу. К сожалению, необходимо признать, что концентрация внимания исключительно на прикладных фор мах искусства и игнорирование литературы и устно-поэтического творчества (эти пласты информации привлечены в книге лишь как кладезь примеров и исторический источник) существенно обедняет восприятие эпохи, так как именно пересечение и взаимоналожение двух основных сфер проявления скандинавской духовности дает возможность предельно отчетливо прочувствовать внутренний мир северян. Вместе с тем стоит отметить, что именно эта глава выглядит у Арбмана наиболее насыщенной информационным содержанием и подчиненной общему замыслу.

Отдельно стоит упомянуть ту часть книги, где повествуется о взаимоотношениях скандинавов и Руси. Так получилось, что издание книги X. Арбмана пришлось на время пикового противостояния на международной арене советских исследователей-антинорманистов и западных ученых, отстаивавших тезис о высокой и специфической роли скандинавов в процессе формирования Древнерусского государства. Пронизанный идеологическими штампами и откровенной пропагандой спор угас лишь в последнее десятилетие, однако следы его разбросаны там и тут по страницам научной литературы. Не избежал этих излишеств и Арбман. Тезис о скандинавской колонизации Северо-Запада и достаточно традиционное для шведской науки того времени (находившейся под сильнейшим влиянием патриарха шведской археологии Туре Арне) восприятие русско-скандинавских контактов и тогда, и по сей день стоят в противоречии с известными фактами и свидетельствами археологии. Однако следует признать, что в целом позиция автора вполне объективна и, во всяком случае, находится ближе к исторической истине, нежели выводы большинства отечественных специалистов, синхронные ей — выводы, продиктованные, впрочем, не столько внутренним убеждением, сколько велением времени.

Как бы то ни было, российской читающей публике теперь предстоит знакомство с научно-популярным трудом мэтра скандинавской археологической науки. Перед русскоязычным читателем открывается перспектива самому сделать выводы, насколько успешно автору удалось вместить в относительно небольшой объем текста все своеобразие эпохи викингов и передать то, что делало ее на протяжении веков столь привлекательной для бессчетных профессионалов и любителей прошлого. Подчеркнем еще раз: перед нами не только книга, содержащая «необходимый и достаточный» минимум информации о викингах, их мире и времени, но и авторская позиция, объективно изложенная для широкого читателя. Хочется надеяться, что «Викинги» Хольгера Арбмана займут достойное место на книжной полке многих любителей истории, а для профессионалов откроется возможность ознакомиться с известным произведением своего коллеги и на русском языке.

Введение

Возможно, накал страстей, который характерен для описаний набегов норманнов европейскими хрониками, вызванный столкновением Западной Европы с викингами, все еще воздействует на наши представления о них. Викинги виделись европейским церковным хронистам, которые часто становились жертвами их набегов, в неком зловещем свете, и поэтому описывались ими как злобные пираты, разрушающие христианскую цивилизацию. Принимая сложившуюся точку зрения, более поздние авторы сразу выносили викингам приговор, хотя некоторые (очевидно завидуя их возможностям) романтизировали норманнскую дерзость и независимость. Одна научная школа, описывающая викингов, не желала признавать, что они представляли какую-либо важность в истории европейской культуры, и набеги викингов рассматривала не иначе как катаклизм, от которого Европа постепенно излечилась. Другая школа, хотя и рассматривала викингов в духе описаний древних германцев Тацитом или благородных дикарей Руссо, также отрицала, что они внесли какой-то свой вклад в европейскую цивилизацию в обмен на те достижения, которые восприняли от нее. Порой создается впечатление, что экспедиции викингов истолковываются обеими школами как дерзкая, но простая сага, повествующая только о сжигании монастырских библиотек и разрушении ими книжной культуры, и соответственно хронисты либо обвиняли скандинавов, либо восхваляли их. Уже король Альфред, который имел право судить о набегах викингов, добросовестно признал, что библиотеки, которыми Англия была полна, «прежде чем они были опустошены и разорены», потеряли свое значение задолго до набегов, так как науки и знания в стране находились в совершенном упадке. На этот факт некоторые современные историки ссылаются как на оправдание викингов.

Естественно, что мы, рассуждая о викингах, в первую очередь представляем себе их ладьи, которые являлись величайшими шедеврами кораблестроения, а самих норманнов — вооруженных топорами и мечами, нападающих на какой-то открытый берег лишь по той причине, что именно свои набеги они и воспевали в собственной литературе. Но было бы неверно предполагать, что общество викингов было менее сложным, чем освященное традицией и обособленное христианское общество, которое они разоряли. Вульфстан из Йорка в своей проповеди к англичанам, когда «большинство их преследовалось данами», находит совершенно неестественным, что «если серв ушел от своего лорда к викингам, перешел из христианства в язычество, встречая своего господина в сражении, убивает его, ему не нужно платить вергельд родственникам бывшего господина; а если бы его прежний господин убил серва, он должен был заплатить вергельд за него, как если бы тот был свободным человеком». Тот факт, что значительно большее число свободных людей проживали в «Области датского права», чем в остальной Англии, по данным «Книги Страшного суда», предполагает, что основной характеристикой культуры викингов (во всех случаях их столкновения с другими обществами) была мобильность — не только географическая, но и социальная. Своими достижениями в области кораблестроения, навигации и торговли викинги, кажется, более обязаны технологии, чем цивилизации, а типичное описание норманнов в «Речах Высокого» не является чересчур романтичным и может представляться несоответствующим героическому образу скандинава:

Глупый надеется
Смерти не встретить,
Коль битв избегает,
Но старость настанет —
Никто от нее
Не сыщет защиты.

(Речи Высокого, 16) или

День хвали вечером,
Жен — на костре,
Меч — после битвы,
Дев — после свадьбы,
Лед — если выдержит,
Пиво — коль выпито.

(Речи Высокого, 81).

В данном случае имеет смысл замена образа храброго викинга, пьющего мед из черепов своих врагов в Вальхалле (результат неправильного перевода в XVIII веке поэтической фразы «рог для питья»), образом совершенного «инженера», двигающегося без устали из одной страны в другую, провозглашающего в качестве своего главного принципа правило, что обо всем следует судить только в свете действительного опыта, и готового продавать свои услуги тому, кто предложит за них лучшую цену. Этот образ викинга, по-видимому, нельзя считать более показательным и верным, нежели образ жаждущего крови пирата или благородного дикаря, сложившийся ранее, и для многих он даже может показаться менее привлекательным; в любом случае, представленную фигуру викинга, обладающего несомненными техническими знаниями, невозможно считать чуждой нашей развитой цивилизации, и достоинства викингов, проявляющиеся в их искусстве, ритмическом стихосложении, силе, а также в последовательности и умении работать с любым материалом, достигая при этом значительных высот, могут быть более очевидны именно для нас, чем для наших предков.

Важнейшими основаниями для понимания образа жизни викинга, наделенного значительными техническими знаниями, являются его «инструменты торговли». И здесь мы прежде всего имеем в виду корабли викингов и их оружие. Корабли нам известны благодаря счастливой случайности, так как они хорошо сохранились, будучи герметично запечатанными в голубой глине норвежских погребальных курганов в Туне, Гокстаде и Усеберге: их модели и копии, изготовленные с различной степенью точности, способствовали тому, что образцы этих судов стали восприниматься как типичные военные весельные суда викингов. Однако эти корабли не использовались викингами для длительных морских походов к чужим берегам. Точная копия судна из Гокстада пересекла Атлантику под парусом в 1893 году, что свидетельствует в пользу представления о возможности использования подобного типа судов для походов в Исландию, Гренландию и Америку; это не доказывает, однако, что они в действительности могли участвовать в подобных мероприятиях. В морских путешествиях, предполагающих военные цели, мужчины, принимающие участие в сражениях, могли также сидеть за веслами, но длительные поездки с грузом в открытом море невозможно было предпринимать без паруса и более маленькой команды для управления кораблем (около 15—30 человек), которую нужно было также кормить и платить ей жалованье. Из отчетов о морских путешествиях, данных Отером (Охтхере) и Вульфстаном королю Альфреду, ясно, что их суда двигались только под парусом без использования весел. Хотя такие корабли не сохранились, нам кое-что известно о способе их навигации. Так, например, некоторые характерные черты ладьи, найденной в Гокстаде, могут дать отчетливое представление об их действительной конструкции. Корабль из Усеберга, напротив, в то время как он может многое поведать об искусстве викингов, никогда не мог быть избран даже самым безрассудным норманном для морского путешествия. Степсель мачты этого корабля был расколот (и скреплен вновь при помощи железного обруча), прежде чем он был захоронен, и поэтому представляется чрезвычайно ненадежным для длительного морского путешествия: из-за отсутствия балласта судно не могло бы выдержать ветер, именно это обстоятельство, вероятно, способствовало тому, что его мачта испытала значительное напряжение, которое привело к ее расщеплению.

Корабль из Гокстада в длину составляет 23,4 м, в ширину — 5 м, при осадке в 0,9 м (руль опускался немного ниже) высота борта над водой в средней части судна составляла 3 фута 9 дюймов. Данные измерения должны вызвать восхищение любого человека командой, которая под руководством капитана Магнуса Андерсона провела подобное судно через Атлантику. Однако вместимость его в современном измерении составляет лишь немногим более 30 тонн, и совершенно ясно, что именно использование весел определило сам дизайн ладьи. Весла, установленные на корабле из Гокстада, не были ни громоздкими, ни длинными, требовавшими широкого взмаха, как, возможно, вообразили себе некоторые. Длина весел составляла только 4,8 м (на носу и на корме, где фальшборт был выше линии воды, они длиннее), соответственно они не были больше, чем те, что используются на современных спасательных шлюпках, напротив, весла викингов изготавливались достаточно легкими и с очень узкими лопастями. Недавний опыт, проведенный командами обученных гребцов на воссозданных с большой точностью в современных условиях ладьях викингов, показал, что взмах веслом, который был необходим для продвижения судна по морю, должен был быть коротким и быстрым, отличающимся от взмаха веслом при гребле на реке. Можно с уверенностью говорить о том, что любое судно, которое в большей степени полагалось на парус, нежели на весла, имело большую осадку и высокий надводный борт, и по экономическим причинам — большую вместимость. Однако это не приводило к его неповоротливости, так как на корабле из Гокстада, например, киль установлен на фут глубже в середине корабля, чем на его концах, что свидетельствует о том, что корабелы викингов знали, как легко и быстро заставить судно повернуть на другой галс, усиливая при этом его боковую устойчивость, уравновешивая судно с помощью киля в середине корабля. Более поздняя история о Торберге Скавхогге (Строгале, см. Сагу об Олаве, сыне Трюгтви, 88) (он разрушил изогнутый борт корабля, который посчитал неудовлетворительным, одним ударом топора так, что восстановить его уже не представлялось возможным) показывает, что в Скандинавии существовали признанные независимые специалисты в кораблестроении. Однако этих фактов явно недостаточно, чтобы утверждать, что именно подобный вполне научный подход к установке киля корабля обеспечил ему возможность двигаться против ветра, например в случае, если судном управляла слишком малочисленная команда, чтобы грести. Толщина обшивки днища корабля из Гокстада только 2,5 см толщиной. Это меньше, чем у многих современных судов вчетверо меньшей длины, что, однако, свидетельствует об аналогичном современному рациональном подходе викингов к конструированию корабля. Если бы киль прикреплялся к каркасу, он должен был быть намного толще, иначе скрепления разошлись бы под напором волн. Обшивка, тщательно выделанная из дерева, первоначально была в три раза толще, так что можно сказать, что борта корабля оказывались сшитыми с помощью узких планок, изготовленных из гибких сосновых корней, связанных со шпангоутами. Таким образом, такие преимущества, как максимальная устойчивость и водонепроницаемость судна, оказались объединены с его минимальным весом (и таким образом с максимумом качественных характеристик), напоминая о наиболее технически усовершенствованных современных гоночных машинах, и свидетельствуют, что ладьи викингов изготавливались с таким мастерством, которое находит аналогии только в нашем веке. Основание мачты устанавливалось на кильблоке, составляющем больше 10 футов в длину, чтобы распределять давление потоков воздуха. Далее мачта проходила через еще более длинный бимс (16 футов в длину), взмывая вверх над корабельными настилами, в которых были спроектированы отверстия, тянущиеся по направлению к носовой и кормовой частям судна, так что мачта могла быть легко поднята и опущена. Траверз переднего края каждого фальшборта прикреплял к его внутренней стороне тяжелый бимс с двумя отверстиями, которые были направлены слегка вверх под различными углами. Они, возможно, предназначались, чтобы плотно закрепить конец beiti-ass, иными словами, рангоут, использовавшийся для расширения основания паруса, который в противном случае оказывался плохо прикрепленным. Однако позиция рангоута, предложенная викингами, давала возможность жестко фиксировать постановку ведущего края паруса так, чтобы корабль мог плавать по направлению потоков ветра. Рангоут должен был быть даже более необходимым на «хавскипах» (морских кораблях викингов) или океанских судах, которые не имели полной команды гребцов, и обеспечение необходимого управления им, без сомнения, становилось предметом особой заботы хозяина судна.

Торстейн Бычья нога, составлявший команду «Длинного змея», корабля короля Олава, участвовал в битве при Свельде, но получил упрек от короля за то, что он не сражался так, как следует — с мечом и копьем, как всем повелевал Бог; напротив, Торстейн использовал свои кулаки, а затем и рангоут, чтобы сбрасывать врагов в море, объясняя свои действия следующим образом: «каждый мужчина должен делать то, что он может» [т. е. знает как]. Его слова говорят о той гордости, которую мог испытывать он, профессиональный моряк-викинг, за свое искусное владение инструментом своего ремесла. Именно рангоут и его разумное использование на морских кораблях освободили мореплавателя от необходимости ожидать попутного ветра, и поэтому, а также по некоторым другим причинам, как мы полагаем, норвежский мореплаватель Отер, описывая королю Альфреду свои путешествия, рассказал, что на Норд-Капе в Норвегии он ждал ветра, чтобы обогнуть мыс и от запада пройти к северу, прежде чем плыть дальше, не признаваясь в том, что он сильно зависел от него. Позднее, рассказывая о своем путешествии, Отер свидетельствует, что ему пришлось ждать настоящего сильного ветра, чтобы войти в Белое Море, но это обстоятельство вполне объяснимо, так как из-за тающего снега там образуется сильное течение: чтобы справиться с таким течением, Отеру не оставалось ничего другого, как войти в Белое море на полной скорости с попутным ветром, не оставляя своему судну никакой возможности лечь в дрейф. Ожидание попутного сильного ветра в Норд-Капе не несет даже оттенка намека на неуверенность Отера или его нежелание предпринимать какие-то действия, но, напротив, свидетельствует об уверенности, свойственной лишь знающему человеку, ожидающему естественного развития событий, каким на самом деле и был Отер. Чтобы обогнуть Норд-Кап, желательно было положиться, как он и сделал, на постепенно затихающие юго-западные ветры, которые выводили корабль, помогая ему обойти превалирующие северо-восточные воздушные потоки. Кроме того, Отеру было необходимо убедиться, что он не находился на пути наступающих и усиливающихся штормовых ветров. Ожидание Отером благоприятного периода, когда ветер сместится к северу от запада, вполне могло иметь место в реальности, так как он знал, что ветры перемещаются против часовой стрелки в таких географических районах, и смещение ветра означало, что шторм был безопасен для его движения на север. Современные капитаны траулеров с большим опытом и хорошим знанием данной территории разделяют эту точку зрения и считают, что если ветер сместился к северу от запада, то он не возникнет снова, и ожидание Отером перемены ветра (что не заняло бы много времени) свидетельствовало, возможно, больше о благоразумии капитана, нежели о действительной необходимости. Скорость, с которой шло его судно, никогда не подвергалась сомнениям, даже если сравнить ее со стандартами XIX века, а некоторые явные неточности, замеченные редакторами в отчете Отера, исчезают, когда мы принимаем во внимание течения, описанные в современных штурманских книгах. Определенный отрезок пути (откорректированный в соответствии с течениями), который проходил корабль Отера за день, очень хорошо согласуется с обычным днем плавания ладьи, описанным в сагах, — 100 миль со скоростью 4 узла. Современные копии корабля из Гокстада с тренированными гребцами показали, что судно могло двигаться с еще большей скоростью. Например, копия корабля, изготовленная в 1893 году, в среднем развивала скорость до 11 узлов под парусом, но примечательно, что реконструированные суда представляют для нас только относительную важность, так как именно корабль Отера определяет все наши рассуждения о средней скорости и среднем расстоянии обычного морского путешествия.

В настоящее время выделяют две черты, признанные самыми характерными для кораблей викингов. Прежде всего это ряд щитов вдоль фальшборта, а также руль, установленный на правом борту (или на борту управления), а не на корме; все модели кораблей, как бы плохо они ни сохранились, представляют эти признаки. Вывешивание щитов в ряд на фальшборте должно было, возможно, свидетельствовать о знатности и богатстве хозяина корабля, и их устанавливали, только пока судно стояло в гавани. Едва ли викинги выходили в море со щитами, независимо от того, шло судно под парусом или на веслах, ведь в любом случае они серьезно затрудняли бы работу корабля, а их установка не могла быть продиктована какой-то серьезной военной необходимостью. Действительно, мы знаем, как указал X. Шетелиг, что щиты никогда не вывешивали на фальшборте корабля при отправлении его в плавание, но только, когда он стоял в гавани, хотя сохранились свидетельства, что некий исландец отплыл к фьорду на корабле, оснащенном щитами, но поскольку для судна, находящегося в плавании, это не было характерно, он впоследствии даже получил соответствующее прозвище — «Бьерн-щитоносец». Вторая отличительная черта кораблестроения викингов — это руль, который хотя и является с нашей точки зрения довольно необычным, но в действительности его с уверенностью можно назвать одним из лучших примеров совершенного функционального дизайна корабля.

Установка руля под килем служила той же цели, которую в настоящее время на судне выполняет современный выдвижной киль или подветренный борт, а именно для усиления боковой устойчивости корабля и, таким образом, повышения эффективности плавания и устойчивости корпуса. Кроме того, руль легко поднимался, чтобы уменьшить осадку корабля, когда тот причаливал. Отсутствие руля на корме делало возможным без усилий поднимать ее на возвышение, что сохраняло судно сухим, прежде чем оно отправлялось в следующее морское плавание.

На парусе корабля из Гокстада, возможно, были изображены красные и белые вертикальные полосы, но резьба на камнях из Готланда показывает смешанный рисунок паруса, состоящий из пересекающихся диагональных линий, из письменных источников нам также известно, что такой рисунок широко использовался. Запутанная сеть между парусом и корпусом, вырезанная на некоторых камнях, иногда интерпретировалась исследователями как декоративное продолжение изображаемого паруса, представляющего традиционное плетение, но при отсутствии свободно двигающихся шкивов на корабле такой парус очень трудно было опустить (мы знаем, что для этого обычно его должен был «оседлать» член команды), особенно когда парус наполнялся ветром. Кажется вероятным предположить, что рисунок на камнях — это сеть линий снастей для уборки парусов; она предоставляла возможность сворачивать парус на реях, а также поддерживала парус и предотвращала его искривление.

Магнитный компас был тогда неизвестен, но некоторые исследователи, в частности С. В. Сельвер, настаивали на том, что викинги использовали какой-то вид солнечного компаса. Тем не менее свидетельства, на которые они ссылаются в этом случае, весьма сомнительны. Однако зная об использовании викингами особого измерения — «eyktarstadr» — (при котором образовывался угол в 60° на юго-запад) в описании географического положения Винланда, с уверенностью можно сказать, что викинги не только представляли связь между солнечной широтой, высотой и долготой, но также имели какие-то средства для определения азимута, об измерении которого свидетельствует «eyktarstadr», позволявший определять местонахождение судна без привязки к каким-то объектам на земле. Несомненно, что для определения азимута требовалось какое-то устройство. Оставляя в стороне вопрос, был ли предмет, найденный в Зйстрибюгде в Гренландии С. Л. Вебеком, в действительности таким прибором, необходимо просто отметить, что, без сомнения, викинги использовали какое-то подобное устройство. Также представляется вероятным, что сохранилась и некая устаревшая карта викингов, показывающая направления и проложенные морские курсы на так называемой «игральной доске», напоминающей средневековые доски с обозначением галса. На них устанавливался колышек, который передвигали на подходящее количество дырочек на доске, чтобы зарегистрировать расстояние, пройденное кораблем в различных направлениях, для определения нового курса.

Секиру, очевидно, стали воспринимать в качестве типичного оружия викингов уже в XIV веке, когда «бородатый» топор с режущим краем, направленным вниз, был назван топором данов. Он представляет наиболее типичный скандинавский вид секиры, который, имея характерную форму (с «бородкой»), появляется во второй половине IX века. Тот факт, что секира сохранила свое типовое имя вплоть до XIV века, т. е. спустя пять веков после того, как сам стиль топора подвергся некоторым изменениям, свидетельствует о том, какое глубокое впечатление она производила на тех, с кем викинги схватывались в сражении. Топор, украшенный в стиле Еллинге, представляет характерную форму, выработанную в X веке, при которой важно было соблюсти симметрию (его лезвие слегка удлинялось вверх и вниз). В 1000 году секира, которую викинги использовали в сражениях на Западе, видимо, имела изящную выпуклость (которую не нарушали ни «бородка», ни угол топора). Она начиналась от узкого лезвия, соприкасающегося с древком, доходя до широкого округлого лезвия, равно сбалансированного над и под точкой соединения с древком. Этот тип секиры получил известность, так как именно его использовали в военных кампаниях Свейна и Кнута (подобные топоры были найдены на дне Темзы недалеко от Старого Лондонского моста, а железные крюки, покоившиеся вместе с ними, вполне возможно связать с атаками Олава на мост, которые описаны в «Саге об Олаве Святом»); этот тип топора, однако, не получил такого широкого распространения, как его предшественники, для которых были характерны низкие края углов лезвия. Они найдены на Оркнейских островах, Ислэе, Дублине и Йорке, т. е. на всей территории, на которой действовали викинги.

Некоторое представление о развитии меча викингов также можно получить, исследуя территорию его распространения. На Шетландских островах мы находим меч с простой треугольной головкой на рукояти и прямой гардой, напоминающий тот, что использовали норвежские поселенцы в Британии в VIII и IX веках. Более поздний тип меча, относящийся к первой половине X века, представлен серией находок, обнаруженных на пространстве от о. Мэн, через всю область Дэнло, до Норвича. У него Длинное заостренное треугольное навершие и изогнутая гарда: примеры этого типа также найдены в Норвегии, где все они украшались в стиле английского орнамента. Возможно, данный тип развился в поселении викингов на Британских островах, по-видимому, в то же самое время, что и мечи, которые были более распространены на континенте, но оставались редкими для Британии. У континентальных мечей были прямые гарды с треугольным наверишем, расходившимся на три или пять долей, каждая из которых часто принимала форму головы какого-либо животного. Ближайший пример этому типу в Британии — мечи с небрежно выделанными полукруглыми головками на вершине гарды, разделенными на три секции неглубокими желобками. Возможно, что именно эти мечи изображены на монетах викингов, найденных в Йорке и на Нанбарнхольмском камне вблизи него. Два меча этого типа, обнаруженные в Йорке, и некоторые подобные ему — в Ирландии, явно свидетельствуют о том, что Йорк, находившийся на главном пути перемещения викингов с востока на запад, оказывался, таким образом, в гораздо большем соприкосновении с различными европейскими культурами, нежели другие районы Британии.

Другой тип меча, получивший в Британии известность, вполне сопоставимую с распространением боевого топора, найденного на дне Темзы, также обнаружен в этой реке и совершенно не встречается в колониях викингов в Ирландии и Шотландии, хотя в то же время он является типичным для юга и востока Балтики. Этот тип меча относится, возможно, к позднему X веку, периоду правления Свейна и Кнута, и интересен тем, что его орнамент, выполненный на слегка закругленной рукояти, разделен на три доли. Такой меч носил сам Кнут, насколько мы можем судить по его описанию самого себя, которое сохранилось в новом монастырском служебнике (MS Stowe 944).

Наиболее важной частью меча, однако, являются не декоративные черты рукояти и гарды, но лезвие: и во многих случаях можно с уверенностью говорить о том, что оно также часто импортировалось, как, впрочем, и эфес, хотя чаще всего к викингам оно поступало из мастерских Рейна, нежели с Британских островов. Конечно, не все мечи, на которых стоит клеймо Ингельри или Ульфберта, действительно были изготовлены этими прославленными мастерами, но как бы то ни было, действительно, очень часто лезвие ввозили из зарубежных мастерских, а затем подгоняли его к рукояти, чтобы меч, с одной стороны, был удобен, а с другой — удовлетворял местному вкусу, независимо от того, был ли этот вкус английским или скандинавским. Главным украшением лезвия была насечка из металла (волнистый рисунок, напоминающий спинку гадюки, который вполне мог вдохновить поэтов на частое упоминание в своих произведениях этого периода о лезвии со «змеиным орнаментом»). Аслак Лиестоль привел убедительные доказательства того, что Эйрик Кровавая Секира из Йорка, скорее всего, владел мечом данного типа, если, конечно, его интерпретация строки в поэме Эгиля в похваление Эйрика верна. А. Лиестоль также предоставил наиболее убедительное объяснение технологии создания насечки со змеиным рисунком при ковке мечей. Поперечные сечения на мечах с насечками показывают, что на некоторых из них, также как на многих прибрежных камнях, были выгравированы буквы.

Данный факт, однако, не являлся бы предметом для обсуждения, если бы прежняя точка зрения (что рисунок создавали путем вбивания полос металла в специальные желобки, выгравированные на поверхности) была верной. А. Лиестоль предполагает, что процесс создания рисунка был очень похож на тот, что применяется в настоящее время в производстве леденцов, украшенных узором. Плоская заготовка, из которой должен был быть произведен меч, сначала прокатывалась в тонкий лист, составлявшийся из двух или трех различных видов стали, и затем разрезалась продольно на полосы, которые в разрезе практически сохраняли равные углы. После этого полосы скручивались в различных направлениях и вновь разрезались на две половины. Таким образом, вдоль оси получившейся болванки образовывался неровный волнистый рисунок, сформировавшийся при кручении полос, изготовленных из первоначального прокатанного листа. Две половинки образовавшихся болванок затем вновь сковывались вместе, тем самым создавая внешние поверхности новой заготовки. Различные образцы насечек, действительно найденные на мечах викингов этого типа, появились благодаря тому, что мастер каждый раз при изготовлении меча принимал правильное решение, насколько тонко необходимо раскатать первоначальную заготовку, на какое количество брусков необходимо разрезать металлический лист, в каком направлении скручивать полосы, чтобы создать правильную проекцию сечений (над или вдоль оси бруска) для образования внешней стороны меча. Эта техника трудоемка и сложна (А. Лиестоль проанализировал поверхность одного меча, который состоял из пятидесяти восьми первоначально отдельных кусков металла!), но принятая мастерами технология, оказавшаяся вполне понятной для них, красноречиво свидетельствует о выдающихся способностях скандинавских кузнецов, работавших в период эпохи викингов.

Арабские писатели, такие как Аль-Бируни и Аль-Кинди, на которых ссылался профессор Валиди, высоко оценивают два иностранных народа — франков и русов (или шведских поселенцев на территории Руси), способных изготавливать и оставаться неизменно верными своим мечам, сделанным из раскатанного мягкого железа и стали, которые оказываются лучше в холодных условиях, чем мечи, изготовленные из ближневосточной стали (она имеет другое название). Анализ меча этого типа, проведенный Орвиком, показывает, что дополнительные раскатанные листы, из которых изготавливали первоначальные болванки, состояли из стали с 0,2-процентным содержанием углерода и они были тоньше тех, что не имели углеродного наполнения, в свою очередь отражая точную связь между функциями меча и его орнаментом, представляющим широко распространенный и признанный исследователями лучшим рисунок, использовавшийся, таким образом, даже для создания насечки.

Щиты и кольчуги, изображенные на ковре из Байе, не являются типичными для ранних веков эпохи викингов; щит с остроконечным концом и длинная кольчуга сменили более ранние круглые щиты и короткую кольчугу, обнаруженные на рисунках с изображением воинов на камнях в Мидлтоне, хотя они заставляют предположить, что хорошо подогнанный остроконечный шлем с защитой для носа и щек использовался викингами на западе уже в начале X века. Более тщательно изготовленный шлем явился результатом развития тех моделей, что были найдены в Венделе или Сатгон-Ху. Очевидно, данный тип сохранился и был изображен на некоторых камнях (например, на Нанбарнхольмском камне), но не являлся обязательной частью снаряжения каждого воина, которое считалось вполне завершенным при наличии копья и короткого ножа с одним режущим краем или сакса с характерным расширением позади острия, образующего угол.

Героические саги о норманнах сыграли второстепенную роль только в сравнении с их кораблями, оказав большое влияние на воображение народов, с которыми викинги сталкивались в своих походах. В переводах Уильяма Морриса и сэра Джорджа Дасента они убедительно свидетельствовали о том, что викинги постепенно переходили от безрассудной жестокости, проявляемой ими в отношении побежденного населения, к определенной лояльности. И их благородные порывы и стремление к порядку стали воспринимать в качестве типичной черты, свойственной «нашим скандинавским предкам», как начали называть викингов. В. П. Кер приводит очень необычное объяснение данной аномалии, когда вдруг жаждущий крови разбойник, отправляющийся в походы в иные страны, дома оказывается почтенным сельским жителем. Исследуя этот вопрос, необходимо учитывать, что лучшие примеры скандинавских саг были записаны и увидели свет благодаря деятельности современников Дж. Чосера, живших три века спустя окончания эпохи викингов. Нет никакого сомнения, однако, что в основе своей саги сохраняли сознательно культивировавшуюся традицию устной передачи информации, которая ни разу не прерывалась начиная с раннего периода эпохи викингов и поэтому может поведать многое об интересующем нас народе, но было бы опасно полагать, что те события и факты, которые излагались в сагах, являются истинной и непреложной правдой об эпохе викингов. Вот что В. П. Кер говорит о сагах: «это запись творившегося «беспредела» — история в прозе, рациональная и безучастная по характеру, взирающая на все события в беспристрастном свете. В целом саги представляют такой вид литературы, которому не нужно ничего перенимать ни от идей гуманизма, ни рационализма». Такая точка зрения справедлива не только в описании характера саг, но и вполне верна в формировании нашего представления об их авторах. Однако мы не должны заблуждаться, приписывая четкость и ясность в описании событий всем архаическим сказителям, которые в X веке сообщали, например, о визите Эгиля в Йорк, — приписывая в большей степени, нежели мы связываем достоинства «Гамлета» или «Макбета» Шекспира с Холиншедом или с утраченными английскими сагами, датируемыми X веком.

Мрачные описания, содержащиеся в «Речах Высокого», соотносимы с периодом викингов в большей степени, нежели уже слегка формализированный героизм некоторых персонажей саг, таких как, например, Гуннлауг или Гуннар. Подобный подход к описанию героев появился в сагах, поскольку те были записаны более поздними почитателями эпохи викингов, и поэтому оказались столь близки по духу переводчикам XIX века. Устная традиция, которую составитель саги использовал как сырой материал, возникла в эпоху викингов, и на ее основании мы можем представить, что захватывало народное воображение в то время. Однако литература периода викингов представлена в сагах только скальдическими поэмами, которые впоследствии цитировали различные авторы, поскольку полагали, что их строки были созданы в тот же период времени, к которому относились описываемые в сагах события. Данные поэмы не представляются нам совершенно удивительными и необъяснимыми, поскольку они всецело являются продуктом своей эпохи. Главный смысл их создания авторами заключается не в том, чтобы представить на наш суд совершенный стих или утонченность литературной идеи, так как сюжеты в скальдической поэзии обычно просты — это, например, восторг, в который викинга привели дары или хороший корабль, похвала конунга, обеспокоенность грозящей опасностью, — поэтому главное усилие автора направлялось в большей степени не на создание изящного повествования, а на конструирование сложного метафорического образа, должного свидетельствовать о некоем виде остроумия и искусности самого сказителя. Часто исследователи проводят аналогии между литературой и скульптурой, что нередко опасно, однако нельзя не признать, что искажение нормального синтаксиса и фантастическая сложность прорисовки частных и малозначительных элементов представляют в скальдической поэзии параллель с искажением и гипертрофированием образа животного, являющегося типичным для искусства викингов. Когда Харальд Суровый, возглавлявший последний набег викингов, произносит перед Стэмфордбриджем стихи по поводу предстоявшей ему битвы:

И встреч ударами
Синей стали
Смело идем
Без доспехов.
Шлемы сияют,
А свой оставил
Я на струге
С кольчугой рядом, —

но затем немедленно извиняется за свою немногословность, заявляя, что «эти стихи не были достаточно хороши, мне придется сочинить лучше», и декламирует другую строфу:

В распре Хильд — мы просьбы
Чтим сладкоречивой
Хносс — главы не склоним —
Праха горсти в страхе.
Несть на сшибке шапок
Гунн оружьем вежу
Плеч мне выше чаши
Бражной ель велела.

(Сага о Харальде Суровом, 97),—

мы чувствуем, что осознали что-то важное, что подводит нас к правильному пониманию взглядов викингов на литературное сочинение. Например, человеческая рука — это земля ястреба, так как во время соколиной охоты викинги помещали на руку сокола, а огонь руки — это золото колец; именно поэтому под фразой «богиня огня на земле ястреба» следует понимать «госпожа», образ (кеннинг), который в поэзии иногда изменяется, если ее автор опускает слово «огонь». Литература викингов, очевидно, включала также трагические баллады о Велъ-сунгах и различные поэмы о богах, как трагические, так и абсолютно нелепые. Если говорить о других направлениях в литературе, то можно отметить, что у викингов была и высокопрофессиональная поэзия, создававшаяся на заказ по определенному случаю. Современному читателю такая поэзия неизбежно должна показаться недостаточно прочувствованной, особенно если сравнить ее с современной эпохе викингов поэзией англосаксов. Только в некоторых поэмах о море можно ощутить образы как реальной, так и выдуманной действительности, созданные авторами саг.

Если мы проявим достаточную предусмотрительность и осторожность, рассматривая саги как свидетельство определенного литературного вкуса (или событий) эпохи викингов, мы можем многое узнать о контактах между ранней скандинавской литературой и другими европейскими литературами этого периода. Поэтов, работавших на Британских островах на правителей, которые были викингами по происхождению, можно отличить от других авторов, так как для английских поэтов характерен более красочный стиль в изложении событий, описываемых в поэме, и точная рифма и, кроме того, они многое заимствовали от сохранившейся и культивировавшейся на территории англосаксонской Англии латинской поэзии. Неточная рифма и особая стихотворная форма скальдической поэзии уходят корнями в поэзию ирландских профессиональных поэтов, если принять версию, предложенную профессором Турвилль-Петра. Во всей Скандинавии был принят литературный стиль, созданный северными сказителями, сохранившими в своем творчестве ирландские и английские мотивы, которые появились в английской среде, и этот стиль также служат напоминанием об истоках происхождения некоторых декоративных стилей в искусстве викингов. Другую сторону контакта скандинавов с британцами и ирландцами необходимо рассмотреть, опираясь на сохраненный церковными хронистами материал, который использовался более поздними авторами как основа для создания саг. Мы обладаем некоторыми свидетельствами, позволяющими сделать вывод, что епархия архиепископа Йорка, занимавшаяся в том числе и вопросами культуры, находилась на службе у викингов.

Наполненный запутанными историческими событиями период между вторжением Великой Армии в 867 году и смертью Эйрика Кровавая Секира постепенно можно будет восстановить полностью, исследовав чеканку монет, осуществлявшуюся церковными монетными дворами по повелению тех или иных английских правителей скандинавского происхождения, в то время как район Пятиградия, который не обладал ресурсами Йорка, по всей видимости останется во многом неизвестным для историка. К сожалению, воссоздание истории викингов в Британии затрудняется и тем, что церковные хронисты более позднего времени уже не искали оснований для своих сообщений о тех или иных событиях исключительно в устной традиции норманнов, которая господствовала в королевствах викингов, хотя для нас апелляция хронистов к взглядам скандинавов была бы весьма ценна. Тем не менее очевидно, что на территории Британии существовала некая письменная хроника, которая оставалась в Йорке в течение всей его оккупации англосаксами, и она восприняла, хотя и частично, скандинавскую версию, описывая события с точки зрения норманнов и их влияния на интересы викингов, в отличие от других летописцев, которые рассматривали викингов только как врагов. Она, конечно, не сохранилась, но ее существование можно доказать, ссылаясь на то количество письменных сообщений, описывавших события этого периода с норманнской точки зрения, которые представлены церковными летописцами севера Англии, основывавшихся, вероятно, на одном общем письменном источнике. Некоторое указание на восприятие скандинавской точки зрения английскими церковными хронистами содержится также в манускрипте «Англосаксонской хроники», которая является продолжением хроники, созданной в Йорке: она ничего не сообщает о великом поражении скандинавов в битве при Брунанбур-ге (сражение в долине Винхейд в саге об Эгиле), но представляет отдельные записи о земельных интересах той или иной семьи, которые мы также встречаем в так называемых родовых сагах: «В этом году Ситрик убил своего брата Ньяля в Ирландии».

Однако, реконструируя исторические события, мы не можем всецело полагаться только на интерпретацию литературных источников, которые в любом случае отличаются от литературной формы, существовавшей в тот же период времени в самой Скандинавии эпохи викингов. Но разумное и осторожное использование письменных источников в какой-то степени делает для нас возможным составить свое представление о идеях и целях людей, живших и действовавших в эпоху викингов. С другой стороны, этот период времени часто представляется исследователями как некий необъяснимый взрыв человеческой энергии, сила которого в течение трех веков вела скандинавов через моря известного в то время мира, оставив после себя несколько топонимов, диалектных слов и героические истории, сюжеты которых столь последовательны, что заставляют нас говорить об оригинальном и поэтому легкоузнаваемом стиле и духе.

Глава 1
Скандинавские истоки


Любая новая культура обычно является результатом постепенного развития, но в некоторых условиях значительные изменения могут происходить столь быстро, что мы оказываемся лишены возможности определить решающие факторы, воздействовавшие на процесс становления культуры. Контакты с другими странами важны, но не могут выступать в качестве единственных определяющих факторов культурного развития. Для Скандинавии эпоха викингов, на первый взгляд, может представляться периодом подобного резкого скачка в развитии культуры, но более пристальное изучение археологического материала свидетельствует, что в этот период были сохранены все основные признаки культуры, сложившейся до эпохи викингов. Постепенное ее развитие в контакте с Западной Европой уже происходило в предшествующий период, в Вендельскую эпоху, названную так по месту в Упланде (Средняя Швеция), где были обнаружены захоронения в ладьях. В данных захоронениях, как и в других захоронениях в ладьях, умершие погребались с пищей, оружием и предметами быта, среди которых уже были найдены стеклянные кубки и шерстяная одежда из Западной Европы.

Большой хутор на острове Хельге на озере Меларен, в 12 милях от Стокгольма, находился в тесном контакте с Западной Европой уже в VIII веке, а его владельцы, по всей видимости, были торговцами-мореплавателями и бондами (сельскими хозяевами). Орнамент с изображениями животных, обнаруженный на предметах, например изготовленных из металла, из скандинавских погребений этого времени, также свидетельствует о связи с Западной Европой и о том, что искусство резьбы по дереву в это время было забыто мастером, работавшим с другим материалом; однако более адекватным проводником к пониманию идей рассматриваемой эпохи (которая не оставила нам письменных источников) является художественная резьба на камнях на острове Готланд, в особенности резьба, которая относится к VIII веку. Изображения на камнях представляют Вальхаллу и сцены из легенды о Нибелунгах, напоминающие об исландских сагах и скальдах, которые ассоциировались с эпохой викингов; так как поэмы скандинавского происхождения этой эпохи не сохранились, древнеанглийский «Беовульф» с богатым материалом по истории Скандинавии является нашим единственным письменным источником, сопоставимым с археологическими данными.

Археологический материал эпохи Вендель ясно свидетельствует об одном факте: за ранними эпизодическими контактами скандинавов с другими балтийскими землями вскоре последовала колонизация последних. В Гробине, на востоке от Либавы (совр. Лиепая) в Курляндии (Латвия) Биргер Нерман, проводя раскопки с 1929 года, обнаружил три отдельных поля погребений, относящихся приблизительно к периоду от 650-го до 800 года. В одном из захоронений, содержащем около тысячи кремированных останков, были найдены как оружие, так и броши, которые представляли собой типичные образцы искусства, развивавшегося на острове Готланд. К этому же типу относится еще одно из данных полей погребении. Совершенно иные черты были свойственны третьему полю. Над его захоронениями возводились курганы, и предметы, обнаруженные в погребениях этого типа, свидетельствуют о контактах уроженцев Гробиня с жителями долины оз. Меларен в Средней Швеции. Недалеко от Гробиня располагается большой «форт», окруженный земляным валом. На его территории найдены наконечники стрел и керамика меларнского типа. Возможно, Гробиня — это тот самый Зеебург, город семи тысяч воинов, упоминание о котором мы находим у Римберта в жизнеописании святого Ансгария. Также сочинение Римберта указывало на существование «форта» в Апулии, которая находилась, как сообщает автор, Южнее Гробиня в Курляндии (совр. Апуоле в северо-западной Литве), где действительно был обнаружен один из крупнейших древних «фортов» на Балтике. Представляется даже возможным предположить, что множество наконечников стрел, которые были найдены в насыпи перед «фортом», являются свидетельством шведских набегов на территорию современной Литвы.

Другая колония Готланда на южном берегу Балтики находилась рядом с Эльбингом. Возможно, это укрепленное поселение можно считать «фортом» Трусо, которое описал Вульфстан королю Альфреду. Погребения на территории этой колонии, представляющие типичные черты захоронений острова Готланд, появляются на территории Балтики уже в VIII веке и сохраняются вплоть до эпохи викингов.

У нас нет свидетельств о строителях и жителях этих поселений, несмотря на то что в нашем распоряжении находятся запутанные рассказы Харальда Серая Шкура и Сигурда Хринга в более поздних сагах. Только от последующей эпохи викингов сохранились письменные источники. Но даже несмотря на сочинения Римберта, Отера и Вульфстана, для того чтобы исследовать историю Скандинавии в данный период, мы практически всецело должны полагаться на археологические данные.

Климат. Климат и условия жизни населения не подверглись радикальным изменениям. Распространение людей по территории Скандинавии можно проследить благодаря археологическим данным и топонимам: плотность населения, выросшая в Западной Европе, как, впрочем, и в Скандинавии, начиная с VII века достигла высшего пика в X веке. В Норвегии, например, в течение всего VII века хутора строились на гористых землях, на месте которых сейчас располагаются горные пустоши. Возможно, что в то время деревья на склонах росли немного выше, чем сейчас, но люди оказывались не готовы отстаивать свои отдаленные поселения на территории, отвоеванной у природы, и, исследуя поздний период эпохи викингов, в этих местах мы уже не встречаем археологических находок, так как люди покинули свои поселения, и те просто превратились в летние пастбища. В то же время наиболее легкие песчаные почвы и морена, по-видимому, находились в активном использовании, а более тяжелый глинистый грунт должен был ждать наступления XVIII века и появления мелиоративной системы, чтобы люди могли использовать эти земли не только в качестве пастбищ.

Поселения. В настоящее время мы не располагаем боль шим материалом о формах постройки, существовавшей в рассматриваемый период, так как дома строились из дерева и не дошли до наших дней. Но представляется вполне вероятным, что население жило как на изолированных хуторах, так и в деревенских общинах, возможно в разных пропорциях в различных частях Скандинавии. Например, усадьба в Эдсвикене на севере Стокгольма состояла из хозяйского дома и группы небольших подсобных помещений (включая кузницу, где плавили железо и отливали бронзу). Там, где дорога проходит через вершину горной гряды, на скале высечена руническая надпись, датированная XI веком: «Атфари и Торгильс высекли эти руны в память о Хореи, своем отце, и Видфари, своем брате». На невысоком холме к западу от хутора находится поле погребений. Тела умерших в богатых украшениях кремировали в каком-то другом месте, а затем их прах доставлялся на погребальное поле, где над могилой возводился небольшой курган или устанавливались каменные фигуры, образовывавшие квадраты и треугольники. Хутору в Эдсвикене также принадлежало другое кладбище, за болотистым лугом, могильные курганы которого переполнены кремированными останками. Возможно, это кладбище предназначалось для погребения рабов.

Несмотря на то что усадьбы, подобные описанной выше, создавались для ведения замкнутого натурального хозяйства, в эпоху викингов существовали ремесленники, специализировавшиеся в том или ином деле и бродившие от поселения к поселению, подобно появившимся позднее точильщикам ножей. Об одном из таких ремесленников, жившем, видимо, на острове Готланд, мы можем составить ясную картину. Принадлежавший ремесленнику дубовый ящик с рабочим инструментом и два помятых бронзовых котелка, находившиеся рядом с ящиком, были найдены в 1936 году земледельцем, разрабатывавшим поле на месте высохшего Мястермюрского озера. Возможно, ящик упал за борт летом или ушел под лед зимой, когда ремесленник перебирался через озеро. Владелец ящика был разносторонним человеком. Для выполнения тяжелой работы по металлу в его распоряжении находились мощные молоты, болванка для клепки металла и инструмент для изготовления гвоздей. Для более легкой, например декоративной, работы по металлу он мог использовать напильники и кернеры. По-видимому, ремесленник также работал с медью, так как пользовался специальным молотом для ковки медных котелков изнутри, обжимкой для клепки металлов и ножницами, которые человек, нашедший ящик с инструментами, мог использовать по назначению и разрезать металлический лист. Возможно, ремесленник вырезал ножницами необходимые для ремонта медных изделий куски из своих помятых котелков, делая из них заплаты. Его можно назвать и плотником, так как в набор инструментария, найденного в ящике, входили топоры, тесло, рашпили, замечательная пазовая пила и рубанок для профильной резки, необходимый при обтесывании гарпунов для охоты на китов и других предметов. Одно из долот, принадлежавших ремесленнику, очень напоминает долото современного бондаря. Это значит, что наш ремесленник с таким же успехом мог делать и бочки. Весы, которые он использовал, заботливо отрегулированы и изящно украшены, что предполагает, что ремесленник продавал результаты своего труда (такие как, например, висячие замки и три больших коровьих колокольчика) на вес. Поразительно, как похожи его инструменты, относящиеся к позднему периоду эпохи викингов, на инструменты периода начала индустриальной эпохи. Мы соприкасаемся с культурой эпохи викингов также в районе Ольборга в Дании, где в ходе археологических раскопок были расчищены часть деревни и поле погребений. Деревня отличалась большим количеством домов, построенных в пределах деревянного частокола. Деревенское кладбище находилось за пределами деревни на холме, с которого открывался вид на Лимфьорд с одной стороны и пролив Каттегат — с другой. Первые захоронения, относящиеся к VI веку, располагались на вершине холма, с течением времени новые захоронения возникали на южных склонах, ниже уровня старых погребений, подобно годовым кольцам на дереве. В конце X века деревня оказалась засыпанной песком, как Помпеи были погребены под лавой, и с тех пор находилась в полной неприкосновенности. Когда археологи расчистили деревню и погребения, перед исследователями предстало кладбище, оказавшееся в точности таким, каким оно было оставлено в X веке, с камнями, установленными так, чтобы образовывались фигуры в форме треугольников, кругов и квадратов; на месте погребений не выросла новая растительность, и ни один камень не был сдвинут со своего места. Распаханные поля, принадлежавшие жителям деревни, простирались вплоть до самого кладбища и в настоящее время все еще видны длинные, узкие и глубокие борозды, тянувшиеся по направлению к центру поля. Такая вспашка позволяла сделать почву достаточно рыхлой, чтобы создать условия для поддержания ее плодородности. Возможно, кладбище, а вместе с ним и пашня были засыпаны осенью сразу после вспашки. Вдоль поля проходила довольно узкая дорога, на которой сохранился след двухколесной повозки, проехавшей по вспаханной борозде как раз перед штормом, принесшим песок.

Когда люди вновь пришли в эти места (в этот раз они селились в верхней части старого поля с захоронениями), форма строительства поселений изменилась. Впервые в Скандинавии в середине XI века начали строить усадьбы, где хозяйственные и жилые постройки располагались вокруг внутреннего дворика, став общим типом для жителей южной Скандинавии. Он давал людям убежище, что было действительно важно, так как поселение располагалось на открытой стороне старого поля погребений над Лим-фьордом. Возможно, по той же причине некоторые из построек подобного типа, обнаруженные в Линдхольме, были окружены массивными деревянными изгородями.

Военные лагеря. Совершенно иной тип построек характерен исключительно для Дании (возможно, что по его примеру велось строительство поселения в Англии в Уорхэм Кэмпе, недалеко от Уэльса в Норфолке). Оно состоит из круговых военных лагерей, окруженных большим валом (который был первоначально дополнен частоколом) и рвом. Внутри лагеря располагались дома, от которых до нас дошли только некоторые части плана первых этажей. Дома строились в форме ладьи в группах по четыре дома вокруг центрального внутреннего дворика. В Трелле-борге были найдены четыре группы.домов, каждая из которых занимала одну четвертую часть круговой зоны. Треллеборг, находящийся на западном побережье Зеландии, является самым известным из поселений этого типа, данные о котором были опубликованы в 1948 году археологом Поулем Нерландом. Недавние раскопки, производившиеся доктором Шульцем, привели к открытию другого важного и большего по размеру лагеря в Аггерсборге, состоявшего уже из 48 домов. Также доктор Шульц исследовал аналогичный лагерь в Фюркате. Четвертый лагерь находился в центре современного города Оденсе; в нем проводились полевые работы с целью определения типа построек.

Точный порядок, сопровождавший строительство подобных лагерей, указывает на наличие в них жесткой дисциплины, чуждой обычным гражданским поселениям эпохи викингов. Поэтому может представляться, что эти поселения были спроектированы с военными целями, но теория, указывающая, что население лагерей состояло исключительно из мужчин, может быть опровергнута обнаружением большого количества женских скелетов в Треллеборге.

Лагерь в Треллеборге довольно маленький, если сравнивать его с лагерем в Аггерсборге, используя в качестве стандартной единицы измерения римский фут (11,613 дюйма). Так, например, расстояние от центра лагеря до внутренней стороны круглой насыпи в Треллеборге составляет только около 234 римских футов в сравнении с 407 футами, зафиксированными в лагере в Аггерсборге. Тем не менее в более позднее время, видимо, назрела необходимость расширить лагерь, и за внешней стороной укреплений были построены пятнадцать домов, которые затем были окружены другим, меньшим по размеру, валом. Возможно, что именно подобные большие лагеря, как мы полагаем, определенно свидетельствуют об организованном военном духе, свойственном позднему периоду эпохи викингов, когда даны управляли огромной империей, протянувшейся от Северного моря до островов Силли. Если это так, то военные силы, которыми командовали такие короли, как Кнут и Свейн, должны были быть очень могущественными; раскопки показали, что лагерь в Треллеборге мог вмещать около двенадцати сотен вооруженных людей.

Погребения. Однако военные лагеря все же довольно редки и стоят особняком в изучении истории викингов. Наиболее полную информацию о культуре данной эпохи мы получаем, исследуя захоронения, часто с очень богатым и разнообразным инвентарем. Многие из умерших кремировались, но курган не всегда возводился на месте кремации. Люди считали, что умершие, по крайней мере в течение определенного времени, продолжали жить на месте своего захоронения, и поэтому клали в погребение орудие, игрушки, пищу и т. д. Но иногда исследователям встречаются очень простые захоронения, в которых находится только глиняный горшок с пеплом, собранным после кремации, и немногочисленные предметы быта.

В действительности нам очень мало известно о представлениях викингов о загробной жизни. Яйца и небольшие хлебцы, которые встречаются в некоторых могилах, вполне вероятно могли быть связаны с верованиями в возможность воскрешения. В доказательство существования у викингов веры в продолжение жизни после смерти можно привести отрывок из очень детального, появившегося в рассматриваемый период времени, отчета о путешествии, составленного арабским автором Ибн Фадланом, затронувшим вопрос о погребальных обычаях скандинавов, о которых ему рассказал один из викингов, находившихся на территории Руси, около 920 года. Норманн объяснил, почему скандинавы сжигали своих умерших: «Вы, о арабы, глупы. Воистину, вы берете самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в прах (землю) и съедают его прах и гнус и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас».

Однако следует иметь в виду, что Ибн Фадлан работал с переводчиком: возможно, арабский автор не смог правильно и точно понять и воспроизвести комментарий викинга об обрядах захоронения. Более того, поскольку в отчете Ибн Фадлана появилось слово «рай», можно сделать вывод, что он по-своему истолковал слова викинга и вынес из них информации больше, чем они предполагали в действительности. Периодически в Скандинавии встречаются захоронения без кремаций, как в простых погребениях в «гробах», так и в больших погребальных камерах: они характерны для Бирки. Так как захоронения часто ориентированы на восток и запад, возможно, они свидетельствуют о распространении христианского влияния. Наиболее важные захоронения без кремаций, дошедшие до нас от предшествующего периода, представлены грандиозными погребениями в ладьях, которые встречаются на всем протяжении речного пути через города Вендель, Вальсъерде, Туна и Ультуна. В течение всего периода викингов (пока они не перешли к созданию бескурганных кладбищ в конце XI века) большие и богатые семьи следовали старой традиции захоронения. Но неясно, есть ли какая-нибудь связь между представленными захоронениями в ладьях, гробах и погребальных камерах. Последние, возможно, появились в Скандинавии вместе с купцами с континента и могут быть также связаны с миссией Ансгария. Сначала погребальные камеры стали популярны в южной Скандинавии и Бирке и лишь периодически возникали где-либо еще. В целом для периода эпохи викингов кремация является наиболее распространенным Ритуалом в Средней Швеции, но не во всей Скандинавии: так, например, в Сконе доминируют погребения без кремации, а в Дании пропорция кремаций к ингумациям составляет примерно два к трем.

Погребения в ладьях без кремации не являлись монополией только значительных семей землевладельцев Венделя, Вальсъерде и Туны. Крупное захоронение в ладье в Орбю к северу Уппсалы было, к несчастью, разграблено в древности, но оно тем не менее хорошо представляет процедуру захоронения. Ладья помещалась в большую яму, умершего клали на постель из травы, а вокруг него — оружие (позднее украденное) и домашнюю утварь. Рядом с ладьей лежал убитый арабский жеребец, вместе с собакой породы грейхаунд. Ладья была покрыта досками, включая старые полозья от саней, и затем засыпана землей.

В Туне в Вестманланде обнаружены восемь аналогичных небольших ладьей (6 м в длину), в каждой из которых была захоронена женщина. В одном из погребений старая женщина лежала на соломенном тюфяке на похоронных дрогах, на ней было великолепное жемчужное ожерелье с серебряным кулоном. Сохранившиеся части декоративного плетения, восточных шелков и разноцветной каймы одежды женщины свидетельствуют, что она происходила из знатной и богатой семьи. В носовой части ладьи находилась кухонная утварь: глиняные и деревянные кубки, сковорода, квашня, кувшины для хранения пищи, ящики из бересты, а также аккуратно поставлена чаша и аккуратно положена богато украшенная резьбой деревянная ложка. Весла были установлены на фальшборте, будто готовые к последнему путешествию. Захоронения мужчин в ладьях, которые, очевидно, должны находиться на другом участке, все еще не обнаружены.

Однако наиболее известные из всех могил эпохи викингов находятся в Вестфольде в Норвегии — в Усеберге, Гокстаде, Туне, Борре; местные правители были захоронены в небольших парусных судах, например погребение в ладье в Усеберге, или в обладающих хорошими мореходными качествами кораблях (погребения в Гокстаде и Туне). Глинистые почвы этого района хорошо сохранили деревянные суда, которые практически не дошли до нас из других областей Скандинавии, и по этой причине захоронения Вестфольда предоставляют исключительно ценную информацию об искусстве и жизни норманнов в этот период времени. Ладья в Ладбю, которую датируют 900 годом, обнаруженная на острове Фюн (Дания), была довольно большим, но не подготовленным для длительных морских путешествий кораблем, использовавшимся, видимо, в качестве сторожевого судна только для каботажного плавания вдоль побережья.

Рост торговых городов. Несмотря на то что хутора, деревни и традиции захоронения, которые мы находим на территории Скандинавии, не позволяют провести резкое разграничение эпохи викингов от их предшественников, тем не менее существует признак, способствующий решению этого вопроса. Дело в том, что эпохе викингов свойственно широкое развитие торговли и соответственно становление торговых городов и появление профессиональных купцов. Впервые сведения о торговом городе в Скандинавии мы находим в «Анналах франкских королей» 804 года, описывающих вторжение данов под предводительством Готфрида. Сам Готфрид, как сообщает хроника, был родом из Слиесторпа, находившегося на границе между племенами данов и саксов. Готфрид прославился тем, что четырьмя годами позже начал войну против славянского племени ободритов, разрушил их торговый город Рерик (Росток?) и переселил всех торговцев этого города в родной Слиесторп (под этим названием, как полагают историки, скрывался скандинавский Хедебю). Хедебю находился в основании полуострова Ютландия и, таким образом, контролировал торговый путь из Северного моря на Балтику, являясь постоянным предметом споров между данами и германцами. Некоторое время город находился под властью королевского дома из центральной Швеции, пока в 934 году Хедебю не захватил германский король Генрих Птицелов. Довольно большая часть Хедебю сохранилась. Поражают воображение огромные полукруглые земляные укрепления, окружающие город. В некоторых местах они достигали 30 футов в высоту. Однако массивные оборонительные сооружения не возводились в ранний период жизни города, а появлявшиеся позднее укрепления часто перестраивались. Хедебю занимал обширную территорию в 60 акров и соединялся через систему земляных укреплений с Холингштедтом, портом, находившимся в 11 милях от города на той стороне полуострова, что обращена к Северному морю. Город располагался на берегах реки Трене, впадающей в Эйдер, вверх по которому плавали корабли из Северного моря. Груз, прибывавший на них, перекладывали на специальные повозки в Холингштедте и везли до земляных укреплений в Хедебю, а оттуда по судоходной реке можно было выйти к Балтийскому морю и другим торговым судам. Именно этим торговым путем из Фрисландии в Скандинавию прибывали яркие цветные ткани и предметы роскоши, например специи и изделия из стекла. Первоначально Хедебю был небольшим городком, и только в течение X века он расширился и постепенно стал занимать большую часть территории в пределах полукруга оборонительных сооружений. Через город проходил речной поток с укрепленными берегами, вдоль которых строились здания различного размера — от 6.6 на 16.2 м до 3 на 3 м, которые представляли как складские помещения, так и жилые дома и небольшие мастерские. Постройки, принадлежавшие тому или иному купцу, окружались плетеной изгородью. В пределах ограждений часто выкапывали колодец, и многие купеческие постройки, находившиеся непосредственно на берегу реки, имели ступеньки, выходившие к воде.

За первым насильственным переселением купцов из Рерика в Хедебю последовало, согласно жизнеописанию святого Ансгария, написанного Римбертом, дальнейшее заселение города различного рода торговцами из разных районов Скандинавии. Римберт сообщает, что после того, как в Хедебю была построена христианская церковь и город стал безопаснее для многих европейских купцов-христиан, торговцы-саксы из Гамбурга и Бремена или купцы из Дорестада свободно посещали Хедебю без страха, что ранее не представлялось возможным. Саксы и фризы, по-видимому, играли значительную роль в развитии торговых связей Хедебю, хотя нам неизвестно, жили ли они там постоянно. Совершенно иное и довольно негативное описание города и его жителей в конце X века дано арабским историком Ай-Тартуши. Перед ним предстал, как он сообщает, большой, грязный и бедный город, жители которого питаются исключительно рыбой, поют, будто воют подобно собакам, и поклоняются Сириусу. Вероятно, в то время, когда Ат-Тартуши посещал Хедебю, условия жизни населения резко ухудшились (поскольку X век был менее мирным, чем IX век). Кроме того, отношение арабского историка к жителям (которые, как он говорит, использовали мазь, сохранявшую красоту и молодость с возрастом) напоминает отношение современного европейского туриста, рассказывающего о примитивных народностях, с которыми он столкнулся в своих путешествиях. Такие рассказы неизменно представляют некую смесь романтизма и патронских чувств. Поэтому эти свидетельства можно использовать в качестве исторического источника, только проявляя большую осторожность.

Бирка. Из Хедебю некоторые товары направлялись в другой самый старый из известных торговых городов Швеции — Бирку на северо-западе острова Бьерке, около озера Меларен. В нашем распоряжении находятся два довольно полных описания Бирки. Одно из них можно найти в сочинении Римберта «Житие святого Ансгария», относящемся приблизительно к 870 году, а другое — в датируемом 1070 годом труде Адама Бременского (который, однако, не был в Скандинавии и всецело полагается на сообщения Римберта о путешествии Ансгария в Скандинавию). Рост научного интереса к изучению Бирки современными учеными оказался связан с археологическими раскопками, проводившимися Яльмаром Стольпе, которого направлял его интерес к янтарю, обнаруженному в водах у Бирки. Исследовав поселение, он пришел к выводу, что оно представляет собой некий старый торговый город. Яльмару Стольпе также позднее сообщили, что гораздо больше находок, по-видимому, можно сделать, проводя раскопки в районе так называемой Черной Земли (которая оказалась местоположением обширного древнего города), нежели на берегу моря. Сам город и принадлежащие ему кладбище и форт всесторонне и тщательно исследовались начиная с 1880-х годов, и в результате проделанной кропотливой работы перед исследователями предстала весьма полная и детальная картина поселения, которое фактически можно назвать метрополией викингов. Форт был построен на вершине скалы 100 футов в высоту и контролировал доступ к гавани. На западной стороне форта, находившейся под защитой скалы, не требовалось возводить оборонительные сооружения, но на оставшихся трех сторонах были установлены мощные крепостные укрепления из земли и камней 6 футов в высоту и от 25 до 50 футов толщиной с тремя воротами. Северная сторона форта обращена к узкому проливу и поместью Адельсе. Теперь жители острова называют его «Воротами Короля», и вполне вероятно, что Адельсе было королевским владением уже в IX веке.

Город располагался в 50 ярдах к северо-востоку от форта, так что между ними оставалось некоторое пространство, видимо намеренно созданное строителями поселения. Хотя район на месте Бирки называется Черной Землей (он получил это название от темной окраски из-за фрагментов древесного угля и органического материала, который придал почве черный цвет, отличающий ее от почв других частей острова), мы не обладаем свидетельствами, что город когда-либо сжигали. В Бирке приходится исследовать лишь остатки хозяйственной жизнедеятельности (мусор), оставленные поколениями. На территории поселения археологи обнаружили два типа дома. Стены одного из них были составлены из плетеных прутьев, обмазанных глиной. Видимо, ее предварительно выравнивали и укладывали частями на стены дома, так что прутья все-таки оставались различимыми. Другой тип дома представлял собой сруб. При его строительстве использовали огромные вертикальные деревянные балки, которые тщательно подгоняли друг к другу. Промежутки между балками закрывали смесью глины и мха. Вероятно, большие, треугольные в разрезе глиняные куски, которые исследователи находят на территории древней Бирки, представляют остатки построек данного типа. Однако у нас нет причин предполагать, что описанные выше две техники строительства относятся к двум различным временным периодам жизни города. Строительство в Хеде-6ю велось иными способами и, насколько мы можем предполагать, отражало разные национальные традиции. С этой точки зрения исследователи различают два подхода к строительству, который был характерен для Бирки — германский и скандинавский. Западно-германский способ заключался в укреплении стены дома с внутренней стороны с помощью досок, в то время как его внешняя сторона представляла собой плетение из прутьев (ср. wand: «wall», стена). Скандинавский тип постройки отличает стена, составленная из вертикальных балок. Мы не встречаем аналогичного смешения народов (или традиций) где-либо еще за пределами Бирки, однако это не позволяет нам прийти к какому-нибудь определенному выводу в отношении данных типов строения. Бирка занимала площадь около 30 акров. Она имела свои собственные укрепления, из которых сохранилась только оборонительная стена в 500 ярдов, протянувшаяся к заливу Куггхамн (фризское: гавань для торговых кораблей). Эта стена, возможно, расширялась в противоположном направлении к форту. Данное оборонительное укрепление достигало б футов в высоту и 20-40 футов в ширину, проходя вдоль вершины невысокого хребта, на довольно большом расстоянии от города. Оно, по-видимому, предназначалось, чтобы на раннем этапе определить угрозу возможного нападения, с этой целью и было оставлено пространство между городом и стеной для отражения атаки. Его могли также использовать и как контрольный пункт над любыми другими оборонительными сооружениями, отстоящими от горного хребта на некоторое расстояние. На сегодняшний день в сохранившейся части укрепления найдено не менее шести проходов. Навряд ли они предназначались для установки ворот, так как население города не нуждалось в таком количестве ворот на кладбище. Скорее всего, здесь высились деревянные сторожевые башни, не сохранившиеся до настоящего времени. Часть городского вала, возможно, была увенчана деревянной стеной, которая напоминает крепостные стены, окружавшие русские города в более позднее время.

Побережье окружали фортификационные сооружения в форме полукруга, оставляя его открытым ветрам в трех направлениях. Найденные здесь остатки свай из тяжелого дуба, возможно, являются сохранившимися элементами пристани и волнорезов. Город имел несколько гаваней. Мы упоминали об одной из них — Куггхамн. Другая гавань — Корсхамн — соединяла город с находившимся в восточной части острова искусственным водоемом, Салвиксгрупен, стороны которого достигали 180 футов. Водоем, в свою очередь, выходил к длинной лагуне (200 ярдов) с искусственным входом. Большое количество пепла, найденного в отверстиях в насыпи, выходящей к морю, как раз на запад от форта, объясняется тем, что в данном месте была установлена обращенная к проливу Седертелье сигнальная башня.

Бирка прежде всего была торговым городом и сохраняла свое значение большого торгового центра не только в летний, но и в зимний периоды времени. Во многих могилах на кладбище поселения найдены шипованая обувь и большое количество коньков, свидетельствующих о том, что торговля не прекращалась и тогда, когда замерзало озеро, соединявшее город с Балтийским морем. Кроме того, зима была лучшим временем года для торговли мехами, так как зимние меха считались самыми лучшими и являлись главными товарами, которые обменивались на серебро и шелк с Востока, а также соль, одежду и предметы роскоши из Западной Европы.

Бирка была, таким образом, важным торговым центром в Скандинавии, наравне с Хедебю: как и Хедебю, Бирка первоначально не имела укреплений: городская насыпь и вал были здесь возведены только в X веке, довольно неспокойном периоде на Балтике. Действительно, около 900 года место, где находилась сигнальная башня, было выровнено и укреплено, возможно, чтобы усилить оборонительные сооружения города. Здесь в большом количестве найдены оружие, части кольчуг, умбоны, ножи, наконечники копий и стрел, т. е. в основном предметы военного назначения, но совершенно отсутствуют вещи, которые могли бы принадлежать женщинам. Представляется вероятным, что в домах, сделанных из глины, находился гарнизон города.

Каупанг. Третьим важным пунктом развития торговли в Скандинавии был Каупанг в Скирингссале на западной стороне Осло — фьорда в Норвегии. В ходе раскопок, проводившихся доктором Шарлоттой Блиндхейм, здесь было обнаружено целое кладбище, на котором хоронили купцов. Могилы на нем располагались близко Друг к другу и были одинаково оформлены; в основном умерших хоронили в ладье, в которую клали некоторые предметы, использовавшиеся ими в торговле, например маленькие и изящные бронзовые весы (с их помощью взве-ЦВДвали серебро и золото, которое служило для оплаты), а также шикарное оружие и украшения (довольно часто купцы привозили их из Англии и Ирландии). Примечательно, что Отер после своего путешествия на юг к Скирингссалю продолжил плыть по проложенному маршруту в Англию и что название поселения сохранило свою англосаксонскую форму Скиринкгес Хилл, более того, сам археологический материал свидетельствует об очень сильной связи города с Англией.

Название Каупанг означает «торговое место», «торжище». Но город имел ряд серьезных отличий от Бирки и Хедебю. Каупанг обладал удобной естественной гаванью. Его береговая сторона находилась под надежной защитой высоких горных хребтов, между которыми располагалось болото. Раскопки показали, что строительство зданий, разбросанных между горным хребтом и бухтой, было похоже на современную «ленточную застройку». В середине поселения находится открытое поле, выходящее к бухте. Вероятно, оно и являлось торговым местом. Кроме того, можно предположить с большой степенью уверенности, что в Каупанге торговля шла только летом, а не круглогодично, как в Хедебю и Бирке. В любом случае это объясняло бы отсутствие защитных сооружений в городе.

Стремительное развитие городов во всей Скандинавии около 800 года, несомненно, связано с усилением королевской власти и становлением более стабильной социальной структуры населения, даже если на сегодняшний день данных о формировании скандинавских королевств недостаточно, чтобы всецело соотнести их с развитием городской жизни. Иногда исследователи высказывали точку зрения, что Хедебю и Бирка были не скандинавскими, а фризскими торговыми колониями. Однако не обнаружено никаких археологических свидетельств, указывающих на то, что Бирка была фризским поселением, хотя, очевидно, возможно, что какое-то время там находилась фризская торговая станция. Поэтому именно правление Карла Великого (768-814 гг.) и организацию им обширного и сильного государства необходимо рассматривать как базу, создавшую условия для городского развития в Скандинавии.

Вероятно, данные, которыми мы обладаем о функционировании превосходно отлаженного бюрократического аппарата государственного образования Карла Великого, весьма способствовали формированию у исследователей искаженного представления о его государстве. В нашем распоряжении находится полная и действительно подробная информация в отношении организации королевских поместий, которые являлись не просто обычными самообеспечивающимися сельскохозяйственными единицами, но также производили разнообразные промышленные товары «на экспорт» (главным образом для армии). Обширный объем информации о подобных поместьях часто подводит нас к ложному представлению о том, что они составляли значительный вес в государстве, и заставляет даже таких именитых историков, как Пиренн, недооценивать торговые города Карла Великого. На самом деле королевские поместья составляли только незначительную часть крупных хозяйственных образований в стране. С другой стороны, мы имеем весьма смутное представление о жизни небольших самостоятельных хуторов и деревень, а также о городах и торговых поселениях, многие из которых были основаны уже в начале IX века. Все это заставляло исследователей высказывать предположение, что города не играли важной роли в государстве Карла Великого, однако эту точку зрения совершенно невозможно примирить с тем фактом, что после 776 года он сам жил около шести месяцев в году не в своих поместьях, но в таких крупных городах, как Аахен, Вормс, Франкфурт, Вюрцбург и Регенсбург (когда он не участвовал в военных кампаниях).

Недавние археологические раскопки, проводившиеся в Вильгельмсхафене и Эмдене, предоставили историкам обширную информацию о развитии торговых городов, основанных около 800 года, т. е. в период правления Карла Великого. В городах строили деревянные здания, располагавшиеся вдоль главной улицы, в конце которой, как например в Эмдене, ставили небольшую деревянную церковь. Обычной для торговых городов Карла Великого была обширная застройка, разделявшаяся на жилую и хозяйственную части (соответственно для людей и животных). В целом городские здания были довольно небольшими и не предусматривали строительства помещений для хранения сельскохозяйственных продуктов. Вероятно, в основном в торговых городах проживало купеческое сословие, которое предпочитало строить свои дома недалеко от удобного судоходного пути. Были ли города эпохи Карла Великого заселены постоянно, как Бирка и Хедебю, или как Каупанг только в летний период, мы не знаем.

Купцы. Скандинавские купцы, насколько нам известно из источников, занимались торговой деятельностью как на больших открытых рынках в летний период, так и в торговых городах круглогодично. Всех скандинавских купцов условно можно разделить на два типа и назвать «торговцами-шкиперами» и «торговцами-землевладельцами». «Торговец-шкипер» был профессиональным купцом, посвящавшим все свое время торговому делу, но не имевшему, видимо, определенного места для ведения своей Деятельности. Поздние саги ярко рисуют образ такого купца. Так, например, осенью он может прибывать на собственном корабле в Исландию, временно выводить его из строя и оставаться на зиму с каким-нибудь крестьянином, чтобы вновь отправиться в путешествие весной на летние рынки Скандинавии. «Торговец-землевладелец» также имел основательные знания о морском деле, но торговля не являлась для него главным источником доходов. Как правило, у купца-землевладельца была своя земля, которую он обрабатывал как любой мелкий землевладелец, и поместье, в которое он должен был возвращаться ко времени урожая. Мы можем составить довольно полное представление о торговце-землевладельце на основании рассказа скандинавского путешественника и купца Отера. Его рассказ был записан «господином Отера, королем Альфредом» в 870-х годах; он включил его в свой перевод сочинения Орозия. Таким образом, описание Скандинавии, предоставленное английским королем Альфредом, весьма ценно, так как получено им непосредственно из первых рук и весьма хорошо дополняет довольно туманные описания Скандинавии, которые были доступны из сочинений историков начала V века. Кроме того, то, что Альфред назван господином Отера, помогает нам составить представление о положении скандинавского купца. Возможно, визит Отера в Англию был связан исключительно с вопросами торговли и требовал соблюдения некоторых сложившихся обычаев в установлении торговых отношений между двумя заинтересованными сторонами. Например, сага об Эгиле сообщает об одном из таких обычаев. Так, норманны, отплывающие в Англию, обычно крестились, но не проходили весь обряд, поэтому «они могли вести дела как с христианами, так и с язычниками и продолжать верить в то, что более всего их удовлетворяло». Меха Отера могли найти хороший сбыт в Англии, а моржовая кость (образец которой он привез королю Альфреду) могла выступить более дешевым заменителем слоновой кости. Норвежские слова из рассказа Отера, подвергшиеся при записи некоторому влиянию со стороны английского языка, стали предметом филологических спекуляций, но в любом случае они свидетельствуют об установлении тесных связей между Норвегией и Англией и являются широко распространенными словами в норвежском языке. Если рассматривать английские находки из Каупанга, представляется очевидным, что хорошие связи с английским двором были весьма желательны для скандинавского торговца. Но Отер был, вероятно, не только купцом, но и мелким землевладельцем. Хозяйство его состояло из 20 коров, 30 овец, 20 свиней и небольшой пашни, для обработки которой он использовал лошадей. Но главное богатство Отера заключалось в дани, которую ему платили финны. Однако на основании более поздних саг мы можем сделать вывод, что ко времени визита Отера к Альфреду право сбора финнской дани было конфисковано Харальдом Прекрасноволосым и объявлено королевской монополией после создания им Норвежского королевства и уже не могло быть привилегией местных ярлов, каким был Отер. Исследуя данный период времени в истории Скандинавии, исландские историки двумя столетиями спустя пришли к выводу о том, что многие из их предков оставили Норвегию, не желая принимать власть Харальда, так что Пааш предположил, что Отер мог оказаться одним из тех, кто покинул Скандинавию, предпочитая отправиться в Англию. Как бы то ни было, право на дань, о котором сообщает Отер, живший, по его собственным словам, на самом крайнем севере («дальше его никто из норвежцев не селился») и собиравший с финских охотников, проживавших на его земле, дань мехами, гагачьим пухом и корабельным канатом из тюленьих и моржовых шкур, было аннулировано. Он описал королю Альфреду свою исследовательскую экспедицию, цель которой заключалась в том, чтобы «посмотреть, что там за земли» и разведать возможности охоты на китов и моржей. Во время этой экспедиции он обогнул Норд-Кап и вошел в Белое море, где обнаружил довольно маленьких китов, 27 футов длиной в сравнении с шестидесятифутовыми китами, обитавшими в водах его родного Халогаланда. Рассказ Отера, который мы находим в сочинении короля Альфреда, завершается упоминанием о другом путешествии скандинавского купца, на этот раз в южном направлении к Скиринкгес Хиллу и Хедебю (aet Haepum), которое, по подсчетам, должно было длиться при благоприятном ветре более месяца. За сообщением о путешествиях Отера следует отчет другого моряка, Вульфстана, возможно англичанина, который описывает путь на восток в Балтийское море вплоть до Трусо.

То, что Отер (или Оттар, если принять не древнеанглийскую, а скандинавскую форму имени) посетил Скирингсаль и Хедебю, не является абсолютно достоверным свидетельством того, что он торговал там, хотя мы не можем исключать такой возможности. Само существование этих городов было связано с торговлей и купцами, приезжавшими издалека (как правило, скандинавские торговцы одновременно являлись и профессиональными мореплавателями), так как и Скирингсаль, и Хедебю, как нам представляется, не имели тесных связей со своими ближайшими соседями. Расположение Хедебю в юго-восточной части Ютландского полуострова ясно показывает, что он был главным образом центром транзитной торговли, и действительно, среди находок с близлежащих территорий отсутствуют импортные товары, которые проходили через него, так как некоторые изделия с успехом могли быть проданы и в другом подобном городе. В Хедебю отливали украшения из бронзы, а затем экспортировали их по всей территории Скандинавии и также плавили железо. Проведенные недавно исследования образцов шлака показывают, что железо плавили, используя железную руду из болот Смоланда в Швеции.

Бирка не была связана, как Хедебю, исключительно с торговлей с дальними странами. Ее расположение могло позволить ей стать центром внутренней торговли, где встречались бы многие купцы из окружавших ее богатых земель, и многие из товаров, попадавших в Бирку с Востока и из Западной Европы, действительно были обнаружены в могилах Упланда. Не все найденные предметы тем не менее можно с уверенностью отнести к торговой деятельности Бирки, так как достичь средней Швеции из Балтики можно было и другими путями. Но транзитная торговля, очевидно, приносила хороший доход Бирке, и когда ее обороты резко упали, город пришел в упадок и исчез. С этого времени главным торговым центром на Балтике становится остров Готланд. Трудно с большой степенью достоверности определить ту роль, которую играл Готланд в торговле в эпоху викингов. VIII век предоставляет некоторые свидетельства о тесных контактах острова с Западной Европой, но мы уже не находим их в IX веке, так как торговый путь из Хедебю в Бирку в то время пролегал не через Готланд, а через Кальмарзунд. Однако клады серебра показывают, что уже в IX веке восточное серебро пришло на остров, а в X веке вновь упрочились торговые связи Готланда как с востоком, так и с западом. Подтвердить развитие торговых контактов, вероятно, поможет пока не исследованный район в Вестергарне, к югу от Висбю. Обнаруженная там полукруглая стена напоминает укрепленные сооружения, которые мы встречали в Бирке и Хедебю. Это позволяет предположить, что на данном месте мог находиться торговый город, подобный другим, пока приблизительно в 1000 году он не был засыпан песком.

Несмотря на недостаточные данные, которые предоставляет нам археологический материал, на его основании все-таки можно попытаться ответить на вопрос об отношениях городов и сельских территорий. Рост населения, о котором мы уже упоминали, продолжился в эпоху викингов, и находки, относящиеся к этому времени, очень широко распространены на территории Скандинавии, в отличие от предшествующих периодов. В свою очередь рост населения привел к интенсивной внутренней экспансии и соответственно заселению новых обширных земель. Для эпохи викингов также характерно расширение производства, которое частично было достигнуто благодаря предприимчивой деятельности торговцев-землевладельцев, каким, например, являлся Оттар, однако большая часть производственных товаров поступала в Скандинавию с помощью торговцев-мореплавателей. Насколько различной была жизнь людей, живших в торговых городах и тех, кто, как Оттар, самими корнями врос в родную землю, проводя большую часть времени в собственных поселениях? Мы располагаем свидетельствами о существовании довольно напряженных отношений между городскими и сельскохозяйственными центрами в XIII веке на Готланде, когда город Висбю в 1288 году восторжествовал над своими конкурентами из сельской округи. Однако в эпоху викингов наблюдается постепенный упадок городского развития. Так, Бирка и Скирингсаль исчезли как важные торговые центры, и прошло целое поколение, прежде чем возникли новые города; Хедебю был перенесен на новое место — на северную сторону фьорда. В это же самое время в Западной Европе многие из крупных городов также пришли в упадок; вероятно, между этими явлениями существует некоторая связь, хотя в настоящее время она не ясна. Первые скандинавские города внесли важный, но краткосрочный вклад в развитие своего региона в определенный период времени, весьма способствуя тому, что Скандинавия стала обладать большим значением в мировой торговле, чего позже уже никогда не достигала.

Представления о составе общества в эпоху викингов мы строим, опираясь на различные литературные источники. Для скандинавского общества было характерно большое количество свободных людей, живших на своих собственных хуторах и имевших рабов для выполнения более тяжелой работы. Производительность их труда была обычно низкой, поэтому занятие сельским хозяйством не являлось единственным источником существования и должно было сочетаться с охотой или рыболовством; неизвестно, как широко было распространено железоделательное производство как промысел, но постепенно оно стало играть очень важную роль. Районы, которые прежде были слабо заселены, такие как Смоланд, Гестрикланд и Даларна, обладавшие богатыми запасами болотного железа, впоследствии стали достаточно густонаселенными благодаря его производству, о чем свидетельствуют найденные отвалы шлака. В это время во многих захоронениях появляются многочисленные предметы из железа; а иногда и сам погребальный курган насыпали из шлака. Такое увеличение производства железа не было ориентировано только на удовлетворение местного спроса; кроме того, у нас есть поразительное свидетельство о экспортной торговли разнообразными изделиями из железа в этот период времени. Так, например, на берегу Гьеррильд Грено в Северной Ютландии был обнаружен шест с закрепленными на нем лезвиями топоров: вероятно, они были частью груза с торгового корабля, потерпевшего крушение. На одной из сторон шеста было установлено специальное навершие, а другой его конец был расщеплен и расширен, что предотвращало сползание лезвий. Это свидетельствует о том, что шест предназначался для транспортировки лезвий топоров в большом количестве на экспорт. Сам шест был изготовлен из ели, которая не росла в Дании в эпоху викингов, а анализ железа, из которого были изготовлены лезвия, говорит о его шведском или норвежском происхождении. Однако они не были обрезаны и обточены; вероятно, завершающие работы проводились непосредственно перед заключением сделки о продаже. Находка прекрасно иллюстрирует отрывок из «Саги об Олаве Святом», кото-рьщ сообщает о Кнуте, пославшем из Англии к Кальфу Арнарсону в Норвегию за тремя дюжинами топоров с пожеланием: «Пусть они будут превосходного качества».

Многие из других торговых товаров не сохранились столь же хорошо: мех, деготь, воск, ткань и соль не оставили следов. Но тупоконечные костяные стрелы, использовавшиеся, чтобы стрелять по белкам, не повреждая их меха, и щетина, изготовленная из звериных шкур, найденные в некоторых могилах в Бирке, показывают, что предметом торговли также были меха белки, бобра и куницы. Несомненно, они являлись весьма популярным товаром в эпоху викингов и были повсеместно распространены даже в очень отдаленных районах Скандинавии, например на Крайнем Севере, в горах Лапландии.

Серебряные клады южной Скандинавии отражают изменения ее торговых связей с другими странами. Клады IX века в основном состояли из арабских монет из Восточного Халифата и колец, изготовленных на Руси, и содержат очень малое число каролингских и английских монет. В начале X века поток арабского серебра может свидетельствовать не только о расширившейся торговле, но также и о набегах викингов на берега Волги и Каспия. Около 960-970 годов состав кладов изменился: появились византийские монеты, арабские монеты из Западного Халифата; также часто встречаются фрагменты изделий, выполненных в технике зерни польскими мастерами, и немецкие монеты из Кельна и Регенсбурга, что отражает рост значения торгового пути через Польшу к Киеву и из Волина к устью Одера. Начиная с 1000 года английские («датские деньги») и немецкие монеты доминируют в скандинавских кладах.

Естественно, что это время беспрестанной экспансии и непосредственных контактов с другими землями осталось в памяти последующих поколений как героическая эпоха. Однако многие современные историки предполагают, что экспансия норманнов во многом была вынужденным явлением. Недостаток свободной земли, связанный с перенаселением, гнал беднейших людей в чужие страны в поисках пропитания. Интересно, что в то время как археологические находки определенно свидетельствуют о росте населения, они не предоставляют никаких доказательств широко распространенной бедности, но, напротив, говорят о процветании Скандинавии в этот период времени. Обычно исследователей поражает тот факт, что норвежцы, например, достигли гор Шотландии, Исландии, Ирландии (а в Англии добрались до озерного края, Пеннин и вересковых пустошей Северного Йорка), тогда как даны для своей экспансии выбрали более равнинные страны: Фрисландию, восточную Англию и Нормандию, а шведы — озера и реки — Ладогу, Ильмень, Неву и Волхов, которые напоминали им родные долины озера Меларен. Однако нельзя в исследовании направлений норманнской экспансии акцентировать внимание на этих фактах: вполне естественно, что путь из Норвегии лежал на запад, из Дании — на юг, а из Швеции — на восток. Но, с другой стороны, эти данные свидетельствуют о том, что викинги действительно определяли направление своего движения, прежде чем отправиться в морское путешествие, что в свою очередь говорит об уровне мастерства скандинавов в управлении кораблем и их уверенности в нем, так как именно корабль обеспечил успех набегов викингов.

Глава 2
Британские острова и острова Атлантического океана


Расстояние между Скандинавией и Британией, разделенных Северным морем, незначительное, и когда в конце VIII века начались первые набеги викингов на европейские города, берега Британии были им уже хорошо знакомы. Возможно, викинги также имели некоторое представление о политической ситуации во Франции, на Руси и в Англии. VIII век был временем междоусобиц и государственной слабости, которые весьма способствовали действиям викингов, часто приводя их к победе в сражениях над европейскими государями.

Сначала нападениям (за исключением одного, упомянутого под 787 годом в «Западно-саксонской хронике», которое, однако, некоторые историки ставят под сомнение) подверглась Нортумбрия; в 793 году «варвары разрушили и опустошили храм Господа в Лин-Дисфарне, прибегнув к грабежам и убийствам». Реакцией населения, подвергшегося нападениям в течение первой «волны» набегов викингов, стало всеобщее удивление, граничащее, однако, с тревогой. Алкуин говорит, «мы и наши прадеды жили на этой земле около 350 лет и никогда не испытывали такого ужаса и таких бедствий, которым мы подверглись в Британии и которые должны сейчас вынести от язычников. Невозможно было и представить, что когда-либо может быть произведено такое опустошение». Нападения были восприняты как отмщение бога за людскую нечестивость, а кровавый дождь с крыши церкви Святого Петра в Йорке стал предзнаменованием набегов, подтверждая, что они были связаны с Божьим промыслом. Версия о Божьем суде была поддержана Алкуином, который обратился к тексту из Книги пророка Иеремии (1:14): «от севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли».

Однако набег на Ярроу, произошедший годом позже, не был столь успешным для викингов; местные жители убили скандинавского вождя, отразили нападение, в то время как несколько кораблей викингов погубила плохая погода. Именно поэтому в течение нескольких последующих лет норманны предпочитали действовать в несколько ином направлении — на западном побережье и в Ирландском море.

Было бы ошибкой заключить на основании картины, представленной источниками, что викинги пересекали Северное море исключительно или в основном ради грабежа христианских городов; у нас нет свидетельств, которые позволяли бы предъявить им обвинения в особенной враждебности к христианам (в отличие от обычной алчности и жестокости). Наиболее важный факт, связанный с деятельностью викингов в данный период времени, не упоминается в хрониках; возможно, европейские летописцы не знали о нем, но если бы они и знали, то, скорее всего, все равно не включили бы в свое повествование. Здесь мы прежде всего имеем в виду основание поселений викингов на островах в Атлантическом океане, о которых мы узнали из археологического материала. Ирландский монах Дикуил в своем сочинении «Об измерении неба и земли» в 825 году говорит, что некоторые из уединенных островов в Атлантическом океане, не имевших населения и названия со времени сотворения мира, были заселены столетием ранее ирландскими отшельниками («мореплавателями по воле божьей», напоминающими главного персонажа древнеанглийской поэмы «Моряк»), которые во времена Дикуила покинули острова после прибытия туда скандинавских пиратов. В дальнейшем история заселения островов викингами была либо искажена, либо запутана исландскими скальдами XII и XIII веков. Они последовательно пытались представить великую экспансию эпохи викингов как протест, высказанный рядом знатных людей Харальду Прекрасноволосому, пытавшемуся создать централизованное государство. Многие из них не захотели подчиниться новому правителю и предпочли после битвы при Хаврсфьорде покинуть Норвегию. Это представление ошибочно, однако оно привело скальдов к изменению свидетельств устной традиции, имевшихся в их распоряжении, чтобы достичь согласования с ними. Поскольку саги представляют также неверную датировку битвы при Хаврсфьорде, ошибаясь приблизительно на 30 лет, материал саг необходимо использовать с большой осторожностью: и напротив, очень часто описания событий, которые не вписываются в ту схему, о которой мы говорили выше, могут заслуживать наибольшего доверия.

Острова Атлантики. Саги следующим образом представляют историю покорения и заселения островов Атлантического океана норманнами — Харальд, преследуя своих врагов, убил всех викингов на Шетландских островах и изгнал их с Оркнейских и Гебридских. И действительно, когда он достиг острова Мэн, все жившие на островах скандинавы сами предпочли их покинуть. Харальд же на обратном пути основал островное графство Оркнеи. Совершенно нельзя согласиться с таким представлением о скандинавской экспансии в Атлантике; археологический материал, топонимы и несколько упоминаний в ирландской письменной традиции говорят об иной и более достоверной истории. В погребении в Ламлаше на острове Арран, единственном, которое датируется VIII веком, были найдены меч с односторонним лезвием и ранний образец умбона. Хотя находки, сделанные в погребениях, не только норвежского происхождения, в целом скандинавские захоронения в начале IX века стали довольно распространенными на Шетландских островах. Столь широкий размах колонизации был связан с активной деятельностью норманнов в районе Ирландского моря приблизительно в 800 году.

Фрагмент из ирландских анналов, относящийся приблизительно к 870 году (т. е. предшествующий битве при Хаврсфьорде), сообщает, что «много лет назад», до завоевания норманнами Йорка в 866 году, сын короля Рагналл был изгнан из Норвегии своими братьями и поселился на Оркнеях. Его сыновья отправлялись с островов в набеги на Средиземноморье (см. третью главу и описание экспедиции 859 года). Рагналл скрывается в сагах под именем Рёгнвальда, которого их авторы связывают с графством Оркнеи. К счастью, описывая деятельность Рёгнвальда, авторы саг не следуют тенденции датировать ее временем правления Харальда Прекрасноволосого, с которым они соотносят даты жизни практически всех великих людей. Хронология событий, представленная в анналах, вполне согласуется с находками из погребений, которые свидетельствуют, что острова были заселены по меньшей мере за два поколения до битвы при Хаврсфьорде (около 900 года). Сын Рагналла (и преемник графской короны) Торф-Эйнар, который, видимо, получил свое прозвище, так как первый начал использовать в качестве топлива торф на безлесых островах, и его наследники правили на Оркнеях в течение следующих трех столетий. «Сага об оркнейцах» рисует яркую картину бурных времен, полных кровавых Междоусобиц и мести. Великие дни в истории Оркнейского графства приходятся на правление Сигурда Дигре (который пал в битве при Клонтарфе в 1014 году) и его сына Торфинна. Власть Сигурда и его магическое знамя с вороном были распространены в южном направлении в Британии — вплоть до Файфа.

Ситуация на Шетландских островах более темная. Там в качестве кодекса законов использовался обычный норвежский Гулатингслаг, в то время как население Оркнейских островов, по-видимому, имело свои собственные законы: однако то, что шетландская церковь позднее находилась под прямым управлением из Норвегии, предполагает, что скандинавские поселенцы на этих островах были более тесно связаны с Норвегией и менее независимы, чем обитатели Оркней.

Гебридские острова, видимо, принадлежали другому миру, который был ориентирован в большей степени на Ирландию и Исландию, чем на родную Норвегию. Это представление частично связано с именами основателей многих знатных исландских семей, приехавших в Исландию из Гебридских островов, поэтому саги свидетельствовали в первую очередь именно о связях Гебридов с Исландией. В соответствии с «Эйрбюггья-сагой», первым норвежским правителем Гебридов (приблизительно первая половина IX века) был Кетиль Плосконосый из Согна. Его дочь Ауд Мудрая (одна из первых христианок в Исландии) вышла замуж за Олава Белого, который был королем норманнской колонии в Дублине с 850 по 871 год.

Более поздние саги, например «Сага о людях из Лаксдаля», обычно относят все эти события ко времени правления Харальда Прекрасноволосого.

Норвежские поселения в начале века были ограничены территорией групп малых островов, хотя время от времени викинги предпринимали нападения на Британию и Ирландию. В 839 году шестьдесят пять кораблей викингов совершили набег на Дублин, а затем на Шотландию, король которой Эоганам вместе с приближенными был убит. В конце века, после основания норманнского королевства в Дублине, на кораблях, имевших пункты для стоянки в Ирландии, совершались нападения на Шотландию в 892, 900 и 904 годах. Большая часть скандинавских могил на островах относятся к IX веку, а из числа обнаруженных на Шотландском нагорье, все (пятнадцать погребений), за исключением одной, — к X веку. Это согласуется с данными об установлении норманнской колонии Ярлсхоф на Шетландских островах в IX веке, а Фресвик на Кейтнесе — в конце X века. Заселение островов предшествовало организации скандинавских поселений в Шотландии.

Ярлсхоф (название было придумано сэром Вальтером Скоттом и не является наследием старонорвежского языка) представляет собой классическое поселение, которое помогает нам сформировать правильное понимание образа Жизни викингов на островах Атлантического океана. Раскопки Ярлсхофа проводились под руководством доктора А. О. Карла в 1931—1935 годах, профессора Гордона Чайлда в 1937—1939 годах и мистера Дж. Р. С. Гамильтона в 1949—1951 годах. Он расположен на маленьком мысе на западной стороне естественной гавани Самбург Во, образованной отлогим северным склоном скал южного берега острова, достигавших 200 футов в высоту; мыс этот впервые был заселен в конце каменного века примерно в 2000 году до н. э. Потомки первых поселенцев, строившие круглые («колесовидные») дома или дома-галереи, возможно, продолжали жить на этих землях, когда в 800—850 годах н. э. туда прибыли викинги, преодолев 200 миль пути. Пришельцы начали строить жилища, представлявшие собой типичные двухкомнатные прямоугольные дома. Стены делали из камня и заполняли землей и дерном, прежде всего на северной стороне дома (как в Исландии), чтобы лучше удерживать тепло. Жилая комната составляла 40 футов в длину, вдоль каждой стены находились лавки, а в середине комнаты — большой очаг. Кухня, в которой стояла встроенная в стену печь, была 16 футов в длину.

Одно строение, обнаруженное во дворе дома, 12x13 футов, с очагом, скорее всего служило купальней, нежели святилищем; другое здание, также с очагом, возможно, было жилым помещением для рабов.

В хозяйстве скандинава находились кузница и коровник. Найденные останки быков, овец, свиней, благородного оленя, кита, тюленя, рыб и множества птиц предоставляют полный материал для того, чтобы судить о хозяйстве викинга. В качестве домашних животных поселенцы использовали собак-терьеров и пони (последние были несколько больше, чем современные шетландские пони). Обычными также являются находки корабельных заклепок, ножей, наконечников стрел, гребней и костяных иголок, по форме и орнаменту напоминающих норвежские. К числу более интересных находок, хотя их нельзя отнести к великим произведениям искусства, принадлежат изображения маленьких фигур на каменных пластинках, которые являются довольно необычными, и, возможно, представляют двух первопоселенцев. На одной из них изображен молодой бородатый мужчина с курчавыми волосами и широко раскрытыми глазами, одетый в тунику с высоким воротником. На обратной стороне пластинки — другой бородатый мужчина, старшего возраста и, возможно, беззубый.

Какое-то время спустя поселение было расширено: рядом со старыми домами, которые часто достраивались, возводились новые жилые дома, сохранявшие прежние размеры. Все хозяйственные помещения также были улучшены, так что поселение приобрело вид «деревни». Кажется, оно было мирным, а его жители вели довольно замкнутое существование (найдено очень мало предметов иностранного производства), что весьма необычно для беспокойной эпохи викингов, так как поселение лежало на полпути между Норвегией и Шотландией.

Остров Мен. Письменные упоминания о ранней истории острова Мэн скудны. Нам ничего не известно о событиях, произошедших между первым набегом викингов в 798 году и следующим (датским) в 853 году. После этого времени остров, вероятно был тесно связан с Ирландией. В 973 году Магнус Харальдссон, король островов, был одним из тех, кто принял Эдгара в Честере. Скудость письменных упоминаний с лихвой возмещается богатством иного материала, представленного руническими крестами и норманнскими погребениями. Центральное положение острова между Ирландией, Шотландией, Англией и Уэльсом означает, что он был открыт воздействию многих различных факторов в период изменения политических условий: только одна из колоний викингов непрерывно сохраняла в неизменном виде традиционные элементы своей первоначальной конституции, такие как фигуру законодателя и тинг (возрожденный в Исландии в XII веке).

Большинство находок из погребений острова относятся к X веку, но кажется наиболее вероятным, что королевство викингов установилось здесь уже во второй половине IX века, одновременно с королевствами Дублина и Йорка, с которыми оно поддерживало оживленные культурные и политические отношения. Погребения на острове Мэн имеют значительное сходство с современными им погребениями в западной Норвегии (например, захоронение, датируемое приблизительно 900 годом, в Кнок-и-Дуни, исследованное П. М. С. Кермодом). Однако его погребальный курган был велик даже по меркам Скандинавии, составляя 50 футов в диаметре и 8 футов в высоту. Внутри него находился корабль 20 футов в длину и 8 футов в ширину, из сгнивших остатков которого до нас дошли только деревянные и железные заклепки. Его владелец был погребен в полном снаряжении: в захоронении обнаружены меч, копье, топор, щит, оседланный и подготовленный конь, и ремесленные орудия (в данном случае молот, нож и кузнечные щипцы), что весьма характерно и для норвежских захоронений. В другом погребении в ладье обнаружено серебряное поясное украшение континентальной работы второй половины IX века. Оно не является необычным для скандинавских захоронений, а его присутствие на острове Мэн предполагает, что обосновавшиеся там викинги, возможно, принимали участие в каком-то из набегов на государство Каролингов в IX веке. Другие, хотя и менее роскошные, погребения предоставляют интересный материал иного рода. Большое количество мечей были обнаружены в могилах на кладбищах Джерби, Кирк Майкл, Сент-Моголд и других. Захоронения с оружием также встречаются на кладбищах в Шотландии и Англии, но для этих регионов они нехарактерны и получили меньшее распространение. Викинги, проживавшие в западноевропейских государствах, видимо, безболезненно приняли христианскую веру, а их общество стояло на промежуточной ступени между язычеством и христианством: некоторые умершие, очевидно язычники, покоившиеся в богато убранных захоронениях, возможно, сами считали себя христианами, однако присутствие мечей в могилах на кладбище (и некоторые мотивы на надгробных крестах) помогает определить, как викинги представляли себе христианство. По-видимому, их вера являла собой некое смешение религиозных воззрений и стала причиной того, что языческий обряд погребения (кремация) на Британских, островах встречается сравнительно редко. Известны лишь шесть норманнских погребений такого типа: два из них были найдены на Оркнейских островах и по одному — на Арране, в Камберленде, Дербишире и Дублине. Большинство рунических надписей викингов этого периода на Британских островах вырезаны на крестах на острове Мэн (29 крестов). В Ирландии были найдены три креста, а в Шотландии и на других островах — 20 (исключая более поздний с островов Мэшоу).

Ранние кресты, которые находят на острове Мэн, очевидно, кельтского происхождения (они имеют своеобразное колесовидное навершие). Поселенцы-викинги не приняли эту модель, но заимствовали уже несколько измененный кельтский тип креста из Шотландии (откуда предположительно они пришли на территорию Англии). Шотландский тип представляет собой плоскую прямоугольную пластинку с колесовидным навершием и крестом, высеченным поверх него и заключенным в крут. Самая древняя группа крестов лучше всего представлена крестом из Кирк Майкла, который был воздвигнут «Мелбригди, сыном Адакана Кузнеца, но выполнил его Гаут, создавший и все остальные на острове Мэн». Очевидно, мастера, который заимствовал эту модель и ввел ее в употребление на Мэне между 930 и 950 годами, звали Гаут. Кресты, изготовленные им самим и его преемниками, были обстоятельно изучены П. М. С. Кермодом и Хокуном Шетелигом. При жизни Гаута Мэн был колонией викингов в течение одного века, но, как мы видим, имена на надписи являются ирландскими. Вообще из 44 имен, встречающихся на крестах, 22 имени норвежские и 11 ирландские, а язык надписей также указывает на смешанный состав населения. Изменение состава кельтских и скандинавских элементов в орнаменте на крестах с 930-го по 1000 год свидетельствует о том же. Гаут объединил характерные его черты — простую обычную модель кельтского происхождения с декоративными полосами, одновременно отделив их от кольца на кресте. Примеры подобных крестов были найдены в Камберленде и северном Йоркшире. В связи с этим П. М. С. Кермод полагал, что Гаут в юности должен был учиться у мастеров этих земель; однако возможно, что их влияние на художника было оказано иным образом. Первые последователи Гаута ввели в орнамент изобразительный элемент, который отсутствовал в его собственных произведениях; их работы представляли изображения животных в шотландском стиле, а также Сигурда Фафнирсбани, битвы Одина с волком Фенриром, гибель богов и так далее. Самым значительным развитием искусства, однако, стало появление «звериного орнамента» в стиле Еллинге. Он зародился, возможно, в скандинавском Йоркшире, но наиболее развитые формы данного стиля обнаружены уже на территории Скандинавии, примеры его встречаются также на острове Мэн. Это предполагает установление прямых и тесных связей как с Норвегией, так и с Йорком.

Англия. Поскольку основное внимание викингов долгое время было обращено на западную часть Британских островов, как мы отмечали выше, Англия подверглась действительно значительному нападению только в 835 году (был разорен остров Шеппи). В 844 году, а также в 860 и «61 годах тот же флот производил набеги на земли по обе стороны Английского канала (Ла-Манш), в то время как другие скандинавы атаковали Ирландию и Шотландию. Хотя викинги располагались на зимней стоянке на острове Танет в 851 году, до 865 года они не предпринимали попытки территориальных захватов, предпочитая простой грабеж. И даже тогда, когда крупные норманнские войска прибыли в Танет, они предпочли вступить в соглашение с населением Кента. Во главе Великой Армии, которая, как сообщает скандинавская традиция, появилась в Восточной Англии, чтобы отомстить за Рагнара Кожаные Штаны, стояли сыновья последнего. Их имена — Хальфдан, Ивар, Уббе — встречаются в текстах «Англосаксонской хроники». Это сочинение является самым лучшим описанием вторжения викингов, поскольку оно прекрасно и беспристрастно излагает все подробности военной кампании за последовавшие десять лет. Исследуя «Англосаксонскую хронику», нельзя не заметить, что она приводит многочисленные свидетельства величайшего военного преимущества викингов, заключавшихся в том числе и в их значительной подвижности, но которыми они не могли до конца воспользоваться по причине продуманных и хорошо организованных действий английского короля Альфреда. Он, чтобы воспрепятствовать продвижению скандинавов, строил лагеря и блокировал реки или вынуждал их к бессмысленному и неэффективному перемещению по стране, каждый раз вставая с армией на пути викингов. После десяти лет сражений и завоеваний, проходивших на территории Англии, в 875 году, как отмечает хроника, один из трех братьев, Хальфдан, разделил земли Нортумбрии между воинами и начал их обрабатывать. Часть воинов, таким образом, перестала заниматься традиционными для викингов набегами и обратилась к мирной жизни. В 880 году даны также прибыли в Восточную Англию, осели там и разделили между собой землю. Их передвижения с 865-го по 883 год, которые хроника описывает с помощью формулы: «в этот год великая армия отправилась...», были следующими: сначала в Йорк, чтобы воспользоваться царившими там внутренними разногласиями, затем в Мерсию и в 869 году снова в Йорк. В 870 году норманны вновь прибыли в Восточную Англию и разбили английские войска при нападении на Уэссекс, затем они отправились в Лондон в 871 году, в Торксей-на-Тренте в 872, а позднее, в 873 году, двинулись в западном направлении к Рептону, в 874 году одна часть великой армии вернулась в Нортумбрию, другая — продолжила путь на Кембридж, разоряя южную Англию вплоть до 883 года, когда многие викинги отправились в завоевательный поход на континент.

Голод, разразившийся на континенте, заставил викингов вернуться обратно, но в Англию норманны прибыли с некоторым подкреплением в лице таких воинов, как знаменитый Хастейнн. Норманнские войска начали вторую великую кампанию по завоеванию Англии в 892 году, высадившись с 250 кораблями (на этот раз они использовали своих собственных лошадей, которых заранее туда доставили) и сокрушив один из недостроенных фортов Альфреда, который защищали лишь несколько местных жителей. Но кампания закончилась еще более решающей победой англичан, нежели в первый раз. За четыре года войска викингов были ослаблены ранеными (ежедневно они выдерживали атаки авангарда армии Альфреда, стремившейся к битве) и были вынуждены отступать в дикие места на западе Британии, подгоняемые с тыла английским королем, стоявшим между викингами и подходами к морю. В 896 году норманнские воины, уставшие от войны, последовали примеру Хальфдана. Некоторые из них осели в Восточной Англии, другие — в Нортумбрии. Хроника сообщает о событии 896 года: «и после всего, летом этого года, датская армия разделилась, одна часть ушла в Восточную Англию, другая — в Нортумбрию; и те норманны, которые не имели денег, сели на свои корабли и уплыли на юг, через море, к Сене. Милостью божьей армия викингов не принесла большого урона английскому народу; намного большие страдания ему принесли в эти три года (в это время в Англии шла эпидемия чумы) падеж скота и смерть населения».

Так было положено начало истории скандинавской Англии. Постепенно возникли большие общины норманнов, например «Пятиградие» (эта община включала Линкольн, Стэмфорд, Лестер, Дерби и Ноттингем, т. е. те населенные пункты, которые в свое время являлись стратегическими городами римлян) и королевство Йорк; заселение викингами английских территорий, конечно же, не походило на завоевательные походы норманнов в Ирландию, Шотландию и на острова. Так назьюаемая «область датского права», которой владели норманны, лежала на северо-востоке Англии по линии Темза-Ли-Бедфорд-Уза-Уотлинг Стрит. Население этих земель жило, видимо, по скандинавским законам, о чем свидетельствует высокий процент свободных людей, зарегистрированных в появившейся позднее «Книге Страшного суда», и значимость городов.

Топонимы этих территорий также часто скандинавского происхождения: хотя они не всегда могут служить источником информации о состоянии дел в норманнском государстве в период расцвета «области датского права», но тем не менее то, что многие из топонимов представляют скандинавский диалект, на котором говорило средневековое крестьянство северной и восточной Англии, косвенным образом свидетельствует об устойчивости скандинавских поселений в Англии. Однако когда появилась «область датского права», началась и ее постепенная «англизация», несмотря на соглашения между Альфредом и Гутрумом о следовании разным законам и обычаям.

Английское население, в свою очередь, испытывало сильное скандинавское влияние. Необходимо помнить, что крайний национализм — это исторический феномен более позднего происхождения. Англия до установления на ее территории скандинавского государства была разделена на маленькие королевства, для которых были характерны внутренние раздоры, поэтому местное население охотно приняло данов. Указ Эдгара от 962 года прекрасно иллюстрирует данную ситуацию. «Моя воля в том, чтобы среди данов действовали такие законы, какие они сочтут для себя наилучшими, и я всегда позволял им следовать этим законам и впредь буду позволять столь долго, сколько моя жизнь длится, по причине той лояльности, которую они всегда демонстрировали мне». Лояльность данов проявилась при очень тяжелых обстоятельствах. Уже в 907 году встала необходимость восстановить римские укрепления Честера для защиты от набегов норвежских пиратов с Ирландского моря, поэтому само возвращение «области датского права» представлено в английских источниках, таких как, например, поэма о передаче «Пятиградия», скорее как борьба против новых норвежских (языческих) хозяев многих английских земель, нежели против их первоначального датского (часто христианского) населения.

Daene waeran aer
under Nordmannum nyde gebegde
on hae penra haefte clommum
lange prage op hie alysde eft
...Eadmund cyning.

«Даны были насильно подчинены норвежцам и долгое время находились в оковах у язычников, пока король Эдмунд не освободил их». После 918 года вся Англия южнее Хамбера находилась под властью английского короля, и королевство Йорк, таким образом, оставалось единственной независимой колонией викингов. Рогнвальд из Дублина, король в Йорке, подчинился англосаксам в 920 году, а его наследник Сиггрюгт Ветер крестился (может быть, именно по этой причине его соотечественники дали ему прозвище «сумасшедший») и взял в жены сестру Этельстана. После его смерти в 926 году Этельстан стал правителем в Йорке. Брат Сиггрюгга Гудред, однако, оказал ему сопротивление, но был пленен Этельстаном и оставлен жить при королевском дворе. Несмотря на то что к нему относились с уважением, он не мог выносить жизни при дворе Этельстана, потому что, как впоследствии сообщает хронист: «он был старым пиратом, привыкшим жить в воде, как рыба». За два года до смерти Этельстана в 939 году норманн Олав Кваран отбил Йорк у англосаксов. Ситуация ухудшилась и долгое время оставалась неопределенной после смерти Этельстана, так как правители королевства часто сменяли друг друга, хотя один из его кратковременных королей, видимо, на своих монетах даже величал себя «королем всей Британии». Олав Кваран правил в Йорке дважды, так же как и знаменитый Эйрик Кровавая Секира после своего изгнания (за исключительную жестокость) из Норвегии. Его смерть в Стэйнмуре (возможно, при бегстве из Йорка) в 954 году отмечает конец правления викингов в Йорке. Как часть «области датского права» он принадлежал к англо-скандинавской цивилизации. Однако объединение двух традиций на длительное время оказалось весьма плодотворным для развития здешней культуры, в отличие от остальных территорий, составлявших «область», и привело к появлению новых стилей в скульптуре, новых размеров в поэзии, производству монет качественной чеканки с традиционными сюжетами и, возможно, способствовало даже созданию хроники событий, происходивших в королевстве, описываемых со скандинавской точки зрения. Но общая атмосфера, царившая в обществе, была иной и более нетерпимой. Сага об Эгиле представляет ясную картину действительных взаимоотношений между скандинавами и англосаксами. Кроме того, один эпизод в развитии этих отношений был описан в «Англосаксонской хронике», и он в большой степени представляется нам символичным. В 943 году Олав, еще язычник, совершил нападение на земли Мидленда и был заманен в Лестер Эдмундом. Однако вместе с ним в ловушке оказался и Вульфстан, архиепископ Йорка. Викинги Йорка сохранили свою мобильность и традиционный образ жизни, что было важно для развития их общества и культуры в Англии: так, они, например, сохранив тесные связи и хорошие отношения с кельтскими землями и Скандинавией, элементы культур которых они жадно впитали из англосаксонской цивилизации, вступили в плодотворный контакт с разнообразнейшими достижениями культур других народов. Результатом взаимодействия культур стало появление новых стилей и достижений (например, эволюция «звериного орнамента» в стиле Еллинге) и взаимообмен идеями, так что любое направление в стиле и орнаменте, получив первоначальный импульс к развитию в Йорке, могло быть воспринято и адаптировано мастерами в Норвегии или Дании. Впоследствии несколько видоизмененный стиль мог вновь оказаться востребованным английскими мастерами, которые поддерживали контакты со Скандинавией через Дублин или остров Мэн. Совершенно иная картина предстает в более населенной южной части «области датского права». Прекрасная монетная чеканка из Йорка является типичной для этих мест. В это время другие скандинавские короли не чеканили свои собственные монеты, но правители Йорка, владея всей центральной частью Англии, были первыми королями, которые вместо латинского «rex» использовали родной язык для представления себя на монетах. Работа Р. X. М. Долли показала, что чеканка монет в Йорке, выполнявшаяся известными английскими мастерами, такими как Эдельфред, для королей подобных Гудреду, была значительной и весьма важной; почти каждый сохранившийся экземпляр его монет, например с изображением ворона, отбит другим пуансоном: возможно, желание поддержать королевский престиж соединилось с реальной потребностью в сжатые сроки произвести обширную чеканку. Удивительно, что Олав Кваран, сын Сиггрюгга Шелкобородого, был первым королем в Ирландии, чеканившим монету. Дэвид Вильсон полагает, что арабские дирхемы, найденные вместе с монетами викингов в кладах на значительной территории от восточной Англии до Ирландии, должны были поступать из Скандинавии и использовались в качестве платежного средства в ходе торговли.

В дальнейшем Англия в течение длительного времени не подвергалась нападениям викингов. Однако в 980 году их флот совершил нападение на Саутгемптон, Танет и Чешир. В 991 году Олав Трюггвасон (позднее король Норвегии) атаковал английские города с девяносто тремя кораблями. Бюрхтнот геройски пал при Мэл-доне, в битве, прославленной в поздней героической древнеанглийской поэме, получил известность благодаря тому, что дал данам «наконечники копий вместо серебра в качестве дани». Тогда впервые народ Англии уплатил особый налог напавшим на них норманнам — «датские деньги» в размере 10 000 ф. ст. Сумма налога постоянно увеличивалась и достигла 16 000 ф. ст. (в 994 году), 24 000 ф. ст. (в 1002 году), 36000 ф. ст. (в 1007 году), 48000 ф. ст. (в 1012 году). В 1013 году с прибытием короля Свейна в Хамбер целью нападений викингов вновь стало завоевание новых земель, а не только нажива. Свейн был признан правителем в «области датского права»: он умер в 1014 году, но его сын Кнут остался в Англии, а после смерти Этельреда в 1016 году был избран королем всей страны. В 1018 году Англия выплатила 72000 ф. ст. (и 10500 ф. ст. от Лондона) отрядам скандинавской армии, покидавшим ее. Как и в более ранних столкновениях английских королей с викингами, последние не проявляли согласия друг с другом. Эту ситуацию хорошо описывает знаменитая фраза полноправного гражданина: «монархия Седрика сейчас ограничена палубами 45 скандинавских кораблей». Этельред в 1013 году нашел защиту и покровительство на кораблях Торкеля Хави, который в прежние времена разорял Англию и замучил архиепископа Эльфиа, но затем обратился к христианству и стал наиболее ценным сторонником Этельреда.

Кнут правил в обстановке относительного мира вплоть до своей смерти в 1035 году. В то время как, возможно, именно в период его правления скандинавский стиль в искусстве вновь получил признание в южной Англии (на это указывает великолепная резьба на могильном камне из Гилдхолла), главной его целью, очевидно, являлось стремление быть прежде всего английским королем, и он, без сомнения, желал, чтобы его запомнили в том образе, в котором он изображен в хорошо известном рисунке из Винчестера, выполненном в традиционном стиле: как покровитель церкви (только с эфесом типичного меча викингов, выглядывающего из-под плаща). Однако, исследуя характер взаимоотношений англичан и данов в это время, мы сталкиваемся с большими трудностями, нежели рассматривая более ранний период. Особое положение, которым пользовалось население «области датского права» (без сомнения, постепенно ставшее более «англизированным»), видимо, в целом получило признание, однако в 1002 году «король [Этельред] приказал перерезать всех датчан, которые находились в Англии, в день святого Брикция [13 ноября], поскольку поступило сообщение, что те желают предательски лишить жизни его, а также всех его советников, и затем овладеть королевством». Насколько полно было выполнено распоряжение короля, мы не знаем. Менее сенсационное свидетельство о слиянии двух культур также не дает полной информации. Так, некто примерно в 1000 году написал, «я говорю сейчас тебе также, брат Эдуард, о чем ты спросил меня, что ты [т. е. английский народ] поступаешь неверно отказываясь от английских обычаев, которым следовали твои отцы, и принимая обычаи язычников, которые завидуют твоей жизни, и так поступая, ты демонстрируешь своими дьявольскими привычками, что презираешь свой род и предков, поскольку ты носишь платье по датской моде с открытой шеей и оставляешь волосы над глазами, причиняя тем самым им обиду».

Если не считать некоторых литературных свидетельств об этом периоде в истории Британии, а также топонимов и общественных институтов, необходимо отметить, что археологические доказательства, предоставляющие информацию о числе и образе жизни скандинавского населения Британских островов, редки. Этот факт объясняется не только широким распространением христианства в Англии, но также тем, что в самой Дании большие погребальные курганы, подобные тем, что обнаружены в Норвегии и Швеции, были редкостью. Небогатые захоронения, оказавшиеся в языческом окружении на родной земле, не могли быть обставлены с большей пышностью на английском кладбище, а такие находки, как, например, боевой топор из могилы в Рептоне, представляют необычный этап смешения языческого и христианского влияний, следы которого можно также увидеть на крестах из Мидл-тона, представляющих языческие погребения с топором, мечом, копьем, щитом и, возможно, даже с принесенным в жертву петухом, как сообщает Ибн Фадлан. Наиболее значительное кладбище викингов в Англии находится в Инглебю (Инглби) (Дербишир), где открыты 60 курганов, от 20 до 45 футов в диаметре и от 18 до 60 дюймов в высоту. Некоторые из них скрывают довольно богато убранные погребения-кремации. Захоронения викингов в других местах разрозненны, нам известны только два погребения из территории «Пятиградия», столько же из Йоркшира, и намного больше из Камберленда и Нортумберленда. В Уолтемстоу было обнаружено одно погребение в ладье, другое — в Пембруке, и еще 20 подобных захоронений — на островах. Большинство предметов эпохи викингов были найдены на дне рек (откуда были извлечены многие мечи викингов) и в городах, например, таких как Лондон и Йорк. Викинги впервые прибыли в Ирландию, совершая набег на Ламбэй (севернее Дублина) в 795 году. Ирландия, избежавшая римского правления, установленного в Западной Европе, сохранила кельтское клановое общество, множество мелких королевств, которые в начале IX века, когда появились викинги, объединились вокруг двух верховных королей юго-запада и северо-востока (знаменитые короли Тары). Христианская церковь, введенная в V веке святым Патриком, также отличалась от церковной организации на континенте своей строгой традицией отшельничества и развитием квази-университетских школ на основе первых разбросанных обителей одного или двух отшельников. Богатства этих монастырей привлекали грабителей. Из Анналов Ульстера нам известно, что в 820 году «океан принес потоки чужеземцев на Эрин, так что не осталось ни гавани или пристани, ни форта или крепости, не занятых кораблями скандинавов и пиратов». В 836 году два норманнских флота, по 60 кораблей в каждом, поднялись по рекам Войн и Лиффи и опустошили весь Мит. В том же году в Дублине была основана первая колония викингов, и в 841 году он был укреплен фортом Карлингфорд вместе с другими поселениями, располагавшимися на «Узкой воде», на отрезке пути от Линн Дуахайл в Лоте до Линн Ройо.

Тургейс (Торгильс), первым из морских королей прибывший в 839 году в Ирландию, стал «королем всех чужестранцев на Эрине» и оставался им, пока не был захвачен в плен и казнен через утопление в 845 году. Едва ли в эти годы в Ирландии существовала возможность организовать норманнское королевство, хотя некое подобие английской «области датского права» могло иметь место, во главе которого и стоял Тургейс. Он называл себя аббатом Армага, а его жена произносила языческие заклинания с высокого церковного алтаря. Хроника обвиняет его в стремлении обратить весь остров под власть Тора, но вряд ли это утверждение справедливо. Смерть Тургейса сопровождалась подъемом движения против викингов. В ирландских хрониках величина потерь норманнов в ходе сражений с ирландцами оценивается в 12 тысяч человек. Эта цифра сопровождает описание разгрома Хакона в 847 году, так же как поражение жителей Том-крайра (Торгейр) и язычников Дерри (вождь не назван). Хотя хроники преувеличивают потери викингов, совершенно очевидно, что для скандинавов наступили тяжелые времена, и если бы между ирландцами не было разлада, Ирландия смогла бы избавиться от них окончательно. В 850 году, как сообщает хроника, прибыли черные чужестранцы (датские викинги) и разорили Дублин. В следующем году они захватили норвежский лагерь в Карлингфорде. В соответствии с хрониками, в битве у Кар-лингфорда между данами и норвежцами пали 5 тысяч норвежцев из знатных семей; победоносные даны, выполняя обещание, данное посланцам ирландского верховного короля на боле боя, уступили огромный сундук золота и серебра святому Патрику, что являлось «для данов, по крайней мере, видом необходимого благочестия; ради которого они были готовы отказаться на время от еды и питья».

Викинги из разных земель были объединены в 853 году под властью Амлайба (Олав Хвити). О нем говорили, что он пришел в Ирландию (подобно Тургейсу) «с королевским флотом» и с указаниями, полученными от своего отца, короля Норвегии, какую дань требовать и в каком количестве. Возможно, что вновь прибывший военный отряд представлял собой некоторое подкрепление, посланное из Норвегии, чтобы предупредить опасное развитие ситуации для норвежских викингов. Олав оставил Дублин, чтобы вернуться в Норвегию после 18-летнего правления, место которого занял его брат Ивар. Норманнская оккупация Ирландии, таким образом, основывалась на колониальном базисе: ирландские короли сохранили свои позиции, некоторые сотрудничали с правящей властью (и заключали брачные соглашения), другие выступали против. От первых произошли так называемые «gall-gaidil» (чужеземные ирландцы), ирландцы, которые оставили свою веру и стали воспитателями детей викингов, чей образ жизни они усвоили. Их вождь Кай-тилл-Финн (Кетиль Хвити) был норвежцем.

В 865—870 годах Олав совершил три похода в Шотландию и после смерти Ивара в 874 году был назван «Анналами Ульстера» «королем норманнов всей Ирландии и Британии». Возможно, это указывает на то, что норвежцы уже установили плацдарм для расширения своей экспансии на северо-западе Англии. В следующем году Хальвдан из Нортумбрии повел армию против Ирландии, «так как Ивар вторгся в Нортумбрию». Для последующих лет постоянными являлись военные походы двух королевств викингов в Дублине и Йорке друг против друга. Сиггрюгг, сын Ивара, в 892 году вторгся в Англию, но в 894 году возвратился в Ирландию и в следующем году был убит одним из своих людей. Смерть вождя чужеземцев вновь привела к подъему местного населения. В 901 году ирландцы захватили Дублин, а викинги вынуждены были перебраться на остров Мэн и в Шотландию. Благодаря одержанной победе, в течение следующих двенадцати лет Ирландия радовалась относительному миру под властью Кербхалла.

Викинги, возвратившиеся на эти земли в 913 году, в течение четырехлетней кампании вернули всю Ирландию и удерживали ее под своей властью до 980 года. Двумя великими королями в этот период времени стали Гудред (самый жестокий король норманнов), правивший до 934 года, и знаменитый Олав Кваран (который в действительности мог быть первоначально Хавлоком Датским). Он был родом из королевства Нортумбрия, являлся сыном Сиггрюгга Гали, который в 921 году стал правителем этого королевства, он также сражался в битве при Брунанбурге в 937 году. С 941 по 944 год и вновь с 949 по 952 год он правил в Йорке. Олав взял в жены дочь короля Лейн-стера и через своего двоюродного брата находился в родстве с Мэлсехлайнном, королем Мита. Оказавшись вовлеченным в междоусобицу этих двух королей, он потерял власть. В 980 году войска Олава были разгромлены в битве при Таре, в которой также погиб его сын Рёгнвальд, а тремя днями позже сгорел Дублин. Олав уехал в монастырь на острове Айона, стал монахом и умер год спустя. Его падение не освободило Ирландию от викингов и спустя девять лет сын Олава Сиггрюгг Шелкобородый стал королем в Дублине и принял участие (поддержав другую сторону) в старой междоусобице Мита и Лейнстера. Он был разбит Брианом Бору, королем Мунстера, в 1000 году. И тогда в 1002 году Ирландия впервые была объединена и перешла под власть ирландского короля. Бриан стал хорошим правителем и в его царствование во всей стране был мир в течение десяти лет (длительный срок для Ирландии). Он был ревностным сторонником культурного развития и тратил треть своих доходов, поступающих из Уэльса и Шотландии, на пожертвования в пользу искусства и школ. Но введенные тяжелые налоги (особенно на скот) подвигли население Лейнстера на мятеж против него. Разногласия предоставили удобную возможность для вмешательства в конфликт Шотландии, Уэльсу, Фландрии и Нормандии, а также Сигурду Дигри, который приплыл в Ирландию с Оркнейских островов. Битва при Клонтарфе, состоявшаяся в страстную пятницу 1014 года, окончилась великой победой ирландцев, однако в бою пали Бриан со своим братом, сыном и внуком, а также Сигурд. Но Сигтрюгт Шелкобородый в результате битвы все-таки взял Дублин; он царствовал двадцать лет, в течение которых продолжалось христианское пилигримство и набеги викингов. Было бы неверно представлять битву при Клонтарфе как подъем национального движения ирландцев против захватчиков. Битва оказалась столь прославлена в истории, поскольку в ней погибли такие великие люди, как Бриан и Сигурд, а стихи о знаменитом сражении даже были включены в сагу о Ньяле:

Я в земле ирландской Был.
Там шло сраженье,
Там звенели копья
И щиты сшибались.
Сеча была жестокой,
Сигурду пал, сраженный,
Бриан тоже.
Но в битве
Одержал победу.

(Сага о Ньяле, 157)

Письменные источники предоставляют нам только описания битв и при этом преувеличивают данные о численности армий и о размере дани. В них мы не находим свидетельств о том, что Дублин являлся норманнским центром Ирландии, и даже намека на процессы колонизации, которая могла происходить где-либо еще в Англии или на островах Атлантического океана. Отсутствие скандинавских топонимов вполне согласуется с этим фактом. Ограниченный характер относительно небольших гарнизонных сил викингов, расквартированных в Дублине и в других местах страны, а также то, что они довольно рано обратились в христианство, объясняют редкость захоронений, организованных по языческому скандинавскому обряду, в Ирландии. Известно только одно большое кладбище, находящееся на месте госпиталя Килмайнхэм в Дублине. Там были найдены около 40 мечей, в большинстве своем относящихся к IX веку, некоторые богато украшенные, а также 35 копий и 30 умбонов. Однако археологи обнаружили только шесть женских могил. Все погребения датируются IX веком и одно — началом IX века. Видимо, женщины находились в поселении при его основании.

В остальных местах Ирландии находки крайне разрозненны. В нашем распоряжении находятся только три рунические надписи, представляющие смешение норвежских и ирландских элементов. Одна находилась на портупее, найденной в Гринмаунте: «Дуфналл Тюленья голова владеет этим мечом»; другая — с каменного креста в церкви Киллалы: «Торгрим воздвиг этот крест», далее текст написан кельтским огамом: «Beandac(h)t (ar) Toreagr(im)» — «благословение Торгриму». Третья надпись: «Лир воздвиг этот камень; М... вырезал руны» найдена на острове, именуемом Бегиниш, Ко. Керри. Эти надписи датируются XI веком и свидетельствуют о полном слиянии к этому времени ирландцев и норвежцев. Археологический материал подтверждает часто довольно спорные данные письменных источников в том, что норманны удерживали Ирландию главным образом в качестве укрепленной базы для проведения с ее территории других операций и не пытались колонизовать ее; такая расстановка сил, возможно, послужила основой при описаниях вымогательств дани викингами у местного населения. Однако возможно, что норманнское поселение вообще не было постоянным на этой территории.

Глава3
Континентальные государства


Самые ранние контакты Скандинавии с континентальными государствами, по-видимому, имели мирный характер и основывались на торговле. Правда, в нашем распоряжении есть свидетельства об одном или двух незначительных набегах скандинавских мореплавателей, но они являются исключениями. Торговая активность континентальных и скандинавских купцов постоянно росла, а параллельно ей развивалось миссионерство. Примерно в 700 году в Данию впервые была направлена миссия Виллиброрда, апостола фризов, который оставил Утрехт, чтобы проповедовать на Севере. В любом случае, даже если его миссия не имела большого успеха, она продемонстрировала осмотрительность церкви, а также ее интерес к Скандинавии.

Империя франков. В самом начале IX века империя Карла Beликого в основном расширялась в северном направлении. После того как были побеждены саксы, граница государства проходила по Эльбе. Дания находилась от нее в опасной близости, поскольку вероятно, что Карл Великий не остановил бы свою экспансию на Эльбе. Готфрид — первый король Дании, которого можно считать реальным человеком, а не мифическим героем саг, как его предшественников. Впрочем, о нем самом, о характере его власти в королевстве известно немногое, так что мы не можем говорить о его внешней политике в современном понимании этого термина. Однако создается ясное впечатление, что за таким предприятием Готфрида, как, например, рейд против ободритов и их торгового центра — города Рерика, скрывается сознательно проводившаяся им оборонительная политика. В это время Карл Великий владел всем побережьем Фрисландии, а фризы были традиционными торговыми партнерами народов Северной Европы. Готфрид не удовольствовался добычей из разграбленного Рерика, но принудительно переселил торговцев оттуда в свой собственный новый торговый город, Слиесторп, и немедленно укрепил его коммуникации и южную границу с владениями Карла Великого. «Франкские анналы» следующим образом описывают его действия: «Он приказал, чтобы граница королевства против саксов была укреплена валом так, чтобы этот вал тянулся от восточного моря, которое даны называют Балтийским («Восточная соленая вода»), до западного океана и мог защитить весь северный берег реки Эйдер; для проезда повозок и всадников через него устанавливались только одни ворота. После того, как работы по сооружению были распределены между военачальниками, он вернулся домой». Уважению к датскому государю, проявленному в этом франкском описании, можно противопоставить иронию, с которой Эйнхард, биограф Карла Великого, намного позже (после 830 года) упоминал о Готфриде: «Он считал Фрисландию и земли саксов своими владениями, и, без сомнения, вскоре пришел бы в Аахен с сильной армией». Ирония, однако, относится не к исследуемым нами событиям. Первая реакция Готфрида на экспансию Каролингов не была исключительно оборонительной, как показывает его нападение на Рерик, а широкомасштабные мероприятия на границе были предприняты с намерением предотвратить переход скандинавской торговли под плотный контроль более могущественного соседа, обладавшего Фрисландией.

В 810 году Готфрид вторгся во Фрисландию с флотом в 200 кораблей, разгромил в трех отдельных сражениях береговую охрану, с большой заботой организованную Карлом Великим, и потребовал 100 фунтов серебра дани.

Когда в 814 году Карл Великий умер, он оставил своему сыну и наследнику Людовику Благочестивому могущественную империю. Ее защищал флот, стоявший на реках, и рекруты из числа жителей всего побережья, привлеченные для защиты государства, когда угроза Нападения на страну данов стала очевидной. Вследствие этого одной из важнейших забот Людовика стало поддержание системы безопасности, которую организовал его отец. И это, видимо, ему удавалось, так как за период с 814 по 833 год только в 820 году викингам удалось напасть на империю. В этом году тринадцать кораблей появились у берегов Фландрии, но сразу же были обращены в бегство и понесли некоторые потери. Немного позднее, но также в 820 году скандинавы вошли в Сену, но, потеряв пять человек, вынуждены были уйти. Эти два происшествия, удостоившиеся упоминания в анналах, позволяют предположить, что в этот период масштабных набегов на территорию империи норманны не предпринимали. Викинги были прежде всего профессионалами-пиратами и после того, как удостоверились, что Людовик поддерживает систему береговой охраны, более не совершали нападений; когда она существенно ослабла в результате внутренних раздоров в империи, набеги возобновились. В 834 году на разграбление датскому флоту, который перед этим слегка похозяйничал на побережье, был отдан Дорестад, город неизмеримо богатый, в то же время незащищенный. Эта операция должна была убедить викингов, что в будущем они не встретят серьезного сопротивления; она ознаменовала начало более основательных набегов норманнов на империю франков, хотя мы не обладаем свидетельствами о их масштабных организованных вторжениях вплоть до смерти Людовика в 840 году. Пока сыновья последнего сражались друг с другом за империю, впервые датский флот под командованием Асгейрра вошел в Сену и сжег Руан, разграбив берега реки до самого монастыря Сен-Дени; в следующем году подвергся нападению Квентовик — главный порт в торговле с Англией. Таким образом, разграбленными оказались все три крупных торговых центра империи (Дорестад, Руан и Квентовик). В 843 году был атакован Нант, когда город оказался переполнен людьми, отмечавшими праздник Иоанна Крестителя. Викинги расположились на острове Нуармутье, как говорят анналы, «словно они решили остаться там навсегда»; остров был оставлен монахами после набегов норманнов в более ранние времена. Это первое упоминание о зимней стоянке скандинавов: хотя викинги были названы «вестфольдингами» с западного берега Осло-фьорда, более вероятно, что они приплыли к Луаре из своего королевства в Ирландии. Нуармутье был важным торговым пунктом, к которому приставали корабли из всех частей Европы, приплывавшие за солью и вином из долины Луары; теперь торговля там велась под флагом пришельцев.

После смерти Людовика его старший сын и будущий император Лотарь в качестве своих личных владений получил узкую полосу земель, протянувшуюся в середине Европы, от Италии до Фрисландии, зажатую между более широкими землями своих братьев, Карла Лысого на западе и Людовик на востоке. В своей неравной борьбе с ними он прибегал к вербовке наемников среди скандинавов, и очевидно, что в некоторых решающих сражениях обе стороны использовали отряды викингов. В смутных обстоятельствах тех времен, однако, вероятно, для норманна всегда более выгодным должно было быть проведение грабительских набегов на свой страх и риск, чем принуждение действовать просто в качестве сторонника одного из сыновей Людовика. Большинство викингов, которые прибыли на территорию империи, возможно, исходили из своих собственных расчетов. Так что возможной причиной, по которой Лотарь пожаловал остров Вальхерен во Фрисландии двум братьям — Харальду и Рорику, — стало стремление заключить союз против других норманнов и своих собственных братьев. Союз явился первым шагом на том пути, который привел к пожалованию Ролло Нормандии в 911 году. Харальд, вероятно, был не самым сильным претендентом на датскую корону, но в 826 году он крестился в Ингель-хейме и получил в награду за свое обращение в христианство Рюстрингию в устье Везера. Определенно руководители норманнских походов зачастую были не простыми людьми. Хорек, король Дании, направил флот из 600 кораблей, который сжег Гамбург (где едва не был убит святой Ансгарий) в 845 году; в том же году Рагнар (возможно, это был знаменитый Рагнар Кожаные Штаны) провел вверх по Сене 112 кораблей. Система франкской береговой охраны более не была эффективной и Париж пал перед ним. Сочинение Эрментария Нуармутьеского, относящееся к 860-м годам, оставляет яркое впечатление об этих мрачных временах: число кораблей увеличилось: нескончаемый поток викингов не прекращает усиливаться. Повсюду христиане становятся жертвами резни, сожжений и грабежей: викинги захватывают все на своем пути и никто не сопротивляется им: они захватили Бордо, Периге, Лимож, Ангулем и Тулузу. Аюкер, Тур и Орлеан уничтожены, и бесчисленный флот проплыл вверх по Сене, и зло растет во всей области. Руан лежит пустынным, разграбленным и сожженным: Париж, Бове и Мо взяты, мощная Мелюнская крепость сровнена с землей, Шартр занят, Эвре и Байе разграблены, и каждый город осажден. Ни один город, ни один монастырь не остались неприкосновенными. Все обращалось в бегство, и редко кто-нибудь говорил: «Остановись, окажи сопротивление, защищай свою родину, детей и народ!» Не понимая смысла происходящего и в постоянных раздорах между собой, откупались все деньгами там, где нужно было для защиты применить оружие, и так предавали дело Божие.

Вероятно, Эрментарий, описывая события, не избежал серьезного преувеличения и, конечно же, обращал свой взор прежде всего на значительных людей, которые в большей степени интересовались собственными доходами, нежели состоянием обороны государства. Однако временами враг встречал энергичный отпор, как это случилось при осаде Парижа в 886 году. Описание этой осады, которое нам Дает Аббо, дополняет сведения Эрментария.

Город трепещет, рога ревут, стены орошены потоками слез. Вся земля стенает: с реки слышатся звуки рога. Камни и копья летят по воздуху. Наши люди издают громкий боевой клич, на который ответили даны. Внезапно земля содрогается (так как башня упала): мы стенаем, даны радуются. Подкрепления, храбро сражаясь, пытаются пробиться к тем, кто стонет в башне, но тщетно.

Видимо, все чаще и чаще от набегов викингов франкские государи предпочитали просто откупаться. Из истории Англии хорошо известны так называемые «датские деньги». Однако исследователи часто упускают из виду, что мы впервые сталкиваемся с этой практикой во Франции, откуда она была перенесена в Англию. Набеги викингов на Францию, непохожие на первые нападения, организованные ими в Британии, по-видимому, были сравнительно краткими операциями, направленными только на выколачивание денег из тамошних правителей. Карл Лысый в 845 году проявил свое нежелание платить им дань, но был вынужден сделать это под давлением представителей знати, которая испытывала неприязнь к идее сильной централизованной монархии и могла способствовать тому, чтобы тяжесть выплат «датских денег» падала на крестьянство, а не на их собственные владения. 7000 фунтов серебра купили в 845 году мир на семь лет, но в 852 году (9 октября) два новых вождя, Сидрок и Готфрид, взыскали «датские деньги» с населения долины Сены. В следующий раз дань заплатили в 860 году, но очень странным способом. Отряд под командованием Бьерна основал базу викингов на острове Осцеллус (на реке Сене), возможно, вблизи от Жефосса, и в 856 и 857 годах разграбил Париж. Попытка короля освободиться от викингов была сорвана мятежом знати, для подавления которого он снял двенадцатинедельную осаду острова.

В 859 году новый флот викингов под командованием Велунда прибыл на Сомму и приступил к грабежам. Так как в этом районе действия его отряда привели к столкновению с норманнами, обосновавшимися там ранее, в 860 году Велунд предложил франкскому государю уничтожить последних за 3000 фунтов серебра. Король принял его предложение и приступил к сбору денег, вводя налоги на хозяйства, церкви и всех торговцев, даже беднейших. Это была некая разновидность heerbann'a, который первоначально платили за освобождение от военной службы, излишек же оставался в казне, так что сбор «датских денег» был делом гораздо более прибыльным для казны государства, а не только выгодным с точки зрения данов. Попробуем подсчитать размер дани. Процесс платежа потребовал столь долгого времени, что сумма выросла до 5000 фунтов, также увеличилось количество зерна и скота, которое необходимо было отдать норманнам. Жизнеописания святых, живших в то время, сообщают, что дань платилась золотом, так же как и серебром. Однако в это время золото не использовалось для чеканки монет, хотя некая изящная золотая вещица начала IX века, возможно из ремесленных мастерских Реймса, был найдена в Хоне в Норвегии, и нет ничего невероятного в том, что она могла быть частью «датских денег». Получив собранную дань от Карла, викинги Веланда победили людей Бьерна на острове и получили в качестве добычи от них свыше 6000 фунтов серебра. Подобная эксплуатация франкского королевства норманнами продолжалась до 926 года. «Датские деньги» взимались 13 раз, и общая сумма семи платежей, данные о которых сохранились, составила 39 700 фунтов серебра; в 866 году в платеж были включены продовольствие и вино, и специально оговаривалось, что серебро должно было взвешиваться в соответствии со скандинавскими мерами веса. Кроме того, население государства должно было платить возмещение, если убивали скандинава; также если кто-либо из захваченных викингами рабов бежал, то его должны были или возвратить, или компенсировать потерю деньгами. Грабеж без разбора, характерный для предшествующего времени, сменился масштабной системой поборов.

Активность викингов достигает своего наибольшего размаха в период с 879 по 892 год, именно в эти времена появляется знаменитая молитва — «Боже, избави нас от неистовства норманнов!». Однако разразившийся на континенте голод стал причиной того, что пираты на время, с 892 по 896 год, обратили свои взоры к Англии.

Во франкских хрониках имеется лакуна, охватывающая события с 900 по 919 год: в этот период корона Франции оказалась в зависимости от норманнов. Видимо, в 900 году во Францию прибыл Роллон со своими людьми, стремившийся скорее найти землю, нежели заниматься разбоем. В 911 году Карл Простоватый, будучи не в состоянии предотвратить его вторжение, пожаловал Роллону Нормандию, вероятно на определенных условиях, как и другим своим баронам. Роллон укрепился на своих землях, и когда граф Роберт Парижский поднял мятеж против короля и победил, норманны оказали сопротивление войскам графа. Новый король Рудольф в конце концов вынужден был пойти на соглашение с норманнами и заплатить в 926 году «датские деньги» немного иного свойства. Кроме того, в этом году они были заплачены в последний раз. Когда Нормандия перешла под управление норманнов, туда прибыли новые отряды скандинавов; на основании топонимов и терминов земледелия можно предположить, что последняя часть переселенцев прибыла из области «датского права» в Англии.

Возможно, что в основе тальи времен позднего феодализма во Франции — налога, взимавшегося по усмотрению сеньора с подданных, — лежат как раз те самые мероприятия, которые предпринимались для сбора «датских денег». Однако в Европе остались и некоторые материальные свидетельства о пребывании викингов. Например, захоронение в Антуме вблизи Гронингена в Голландии предоставило нам ряд вещей скандинавского происхождения, датируемых концом IX века: два меча, два копья, щит и стремя. Судя по находке двух овальных бронзовых фибул, обнаруженных в погребении в Питре (между городами Руан и Париж), относящегося к тому же времени, оно принадлежало женщине. Наиболее интересными и спорными являются три захоронения викингов на острове Груа (на южном побережье Бретани недалеко от Лорьяна). Море постепенно разрушало курган на вершине скалы, когда в 1906 году он все-таки был исследован де Шателье. Насыпь 5 ярдов в высоту и около 20 ярдов в диаметре покрывала зону кремации, составлявшую б на 5 ярдов и б дюймов в толщину. В верхней части этой зоны были найдены 800 заклепок, 200 гвоздей и фрагменты 15 умбонов. В центре находился большой железный котел, окруженный оружием и кузнечными инструментами. Один из мечей сохранился довольно хорошо; некоторые из копий, перед тем как быть помещенными в захоронение, были специально погнуты. Там также были найдены украшения, например маленькие серебряные пряжки и застежки для чулок, золотое кольцо и маленькие бусины из плавленого серебра; кроме того, сохранились золотая и серебряная кайма с богато украшенной одежды. Также среди многих фрагментов различных изделей, обнаруженных в погребении, можно узнать игральные кости и фигурки, упряжь и оправы рога для питья.

Совершенно очевидно, что здесь мы имеем дело с погребением в ладье скандинавского типа (корабль был построен из дуба, но его мачта и весла — из сосны, которая в настоящее время в этой части Бретани не растет). Подобный тип захоронения был общепринятым для Норвегии и в средней Швеции, но редким для поселений викингов на Западе. Хотя от корабля сохранилась незначительная часть (возможно, он составлял 40 футов в длину), чтобы представить его строение, одна деталь — круглый обод диаметром в 2 фута с подвижными листообразными украшениями по кругу внешней стороны и тремя кольцами внутри — позволяет восполнить лакуну в наших знаниях о кораблестроении викингов. Обод мог и не иметь практического назначения и, очевидно, должен был быть виден с обеих сторон ладьи; однако его нельзя было закрепить где-либо еще, так как для этого не было необходимых отверстий. Вероятно, обод представлял собою «хвост дракона», уравновешивающего носовое украшение, о котором упоминают саги.

В настоящее время известно, что именно дракон часто выступал в качестве такого украшения, не только судя по названию корабля — «драккар», но и по положениям, представленным в древнеисландских законах о том, что угрожающие носовые украшения необходимо снимать при входе в гавань, чтобы они не отпугнули духов-хранителей этой земли. Очень похожее на описанное выше украшение можно увидеть на одном из резных камней с Готланда (из Смисса в Стенчурке).

Ритуал погребения в ладье по характеру является скандинавским, один из найденных мечей также был выкован в Скандинавии, тогда как остальные — в каких-то других землях. Одно из копий происходит из Западной Европы, а другие, как можно установить по их форме, — из Скандинавии, в то время как умбоны и большая часть других находок нетипичны для Скандинавии. Отсутствие каких-то специфических ирландских черт не позволяет считать, что погребенный в ладье был родом из Ирландии, и в то же время большое количество вещей иностранного производства указывает на то, что он не прибыл прямо из Скандинавии. Возможно, он состоял в отряде викингов с Луары или из Нормандии, а его погребение служит единственным примером некоторого слияния культуры викингов с континентальной культурой, которое можно сравнить с аналогичными процессами в Ирландии и в области «датского права» в Англии. Остров Груа — это уединенный клочок суши в Атлантике, находившийся на одном из основных морских торговых путей в Западной Европе. Он был предназначен самой судьбой стать отличным пристанищем для пиратов. Мужчина, погребенный в ладье вместе с более молодым человеком (возможно, женщиной), вероятно, был скандинавским морским королем. Он мог долгое время жить вне дома и, по-видимому, был представителем второго поколения скандинавов, живших в Нормандии или в долинах Луары.

На территории Нормандии сохранились остатки примерно 500 земляных сооружений различной формы и размера. Однако раскопаны и исследованы очень немногие, поэтому в настоящее время их нельзя датировать или соотнести с определенным историческим событием. Из хроник мы знаем, что викинги строили земляные укрепления, и предположительно они упоминают о некоторых из тех, что расположены в Нормандии.

Агдайк — земляное сооружение, пересекающее полуостров — Ляаг к западу от Шербура, имеет скандинавское наименование (haga — замкнутое пространство, dike — вал) и находится в области, богатой скандинавскими топонимами. Оно занимает последние 5 миль полуострова, располагаясь между двумя глубокими бухтами, включая единственную удобную природную гавань. Укрепление было построено ради защиты населения, жившего вне его стен, от нападений со стороны суши. Характер данных оборонительных сооружений заставляет предположить, что они являются аналогичными сооружениям в Треллеборге и Даневирке. В результате раскопок, проведенных совместно университетами Кана и Лунда в 1951—1952 годах, стало ясно, что его структура крайне сходна со структурой земляных укреплений, известных в Скандинавии. Однако, когда древесный уголь из основы насыпи был проверен радиоуглеродным анализом, результат оказался более удивительным. Земляное сооружение датируется галыптаттским периодом, т. е. 800—900 годами до н. э., хотя нельзя исключать возможности его повторного использования уже в период викингов. Топонимы показывают, что скандинавы определенно обосновались на этих землях, но при этом описываемые нами фортификационные сооружения нельзя поставить в один ряд со строениями викингов в Треллеборге и Даневирке.

Испания и Среднеземноморье. Набеги викингов на континент не были сосредоточены в бассейне Северного моря и атлантического побережья. Одним из блестящих королевств Европы (и важным посредником между Востоком и Европой) было государство мавров в Испании. Слухи о его богатствах гремели по всей земле и могли ввести многих викингов в соблазн совершить набег. Сохранилось очень немного арабских сочинений, относящихся к тому времени, но они часто дословно представлены в более поздних текстах. Поздние авторы называли викингов аль-маджус (огнепоклонники, маги, варвары), точно так же как, правда с религиозной точки зрения, англо-саксонские писатели говорили о них как о «язычниках». Вероятно, слово аль-маджус с самого начала имело такое значение. Арабский автор ХП1 века Ибн аль-Асир, который использовал сочинение аль-Табари, сообщает, что Альфонсо II, оказывая сопротивление маврам в 795 году, привлек на помощь аль-маджус. Если мы вспомним, что в 799 году Алкуин написал о «варварском разорении побережья Аквитании», то у нас нет причин сомневаться в том, что викинги достигли Испании в конце VIII века. Первый набег, о котором мы знаем наверняка, состоялся в 844 году, когда были разрушены стены Севильи. Согласно Ибн аль-Квитийя (умер в 977 году), викинги также проплыли к Северной Африке и Италии и даже достигли Александрии, но этот подвиг уже относится к набегу 859 года, осуществленному Хастейном и Бьерном.

Именно во время этого набега произошла весьма интересная история, связанная с разграблением «Рима», которую нам поведал Дудо из Сен-Кантена. Обнадеженные успехом во Франции, викинги не хотели довольствоваться меньшей добычей, нежели та, которую сулил самый большой город мира. Его богатства побуждали их осадить его. Поскольку городские оборонительные укрепления оказались слишком мощными, викинги прибегли к хитрости, чтобы получить доступ в город. Они притворились, что их вождь умер и они желают похоронить его по христианскому обряду. Как только похоронные носилки благополучно оказались в городе, «мертвый» Хастейн соскочил с них и бросился к епископу. После этой мнимой победы весть о том, что данный город — вовсе не Рим, а маленький портовый городок Луна, сделала вождя безумным.

Трудно сказать, насколько правдива история об этом набеге. Скандинавы отправились в путь от Луары в 859 году и возвратились в 862 году, возможно под руководством викинга из Ирландии, который должен был знать о старом морском пути из Ирландии в Испанию. По-видимому, сообщение, что в Ирландии продавались черные рабы вскоре после экспедиции в Испанию, не является простым совпадением.

В Испании, по-видимому, противодействие викингам было более упорным (и также более техничным), чем во Франции. Об этом свидетельствуют слова Ибн аль-Квитийя, что бежавшие викинги защищали себя против возможных атак, угрожая не освобождать за выкуп пленников, которые имелись на борту, а через какое-то время были готовы освободить своих пленных только за одежду и пищу, а не за золото и серебро. Технические знания арабов ярко проявились в снаряжении флота, построенного эмиром Севильи. Морские пехотинцы (набранные в Андалусии) были вооружены хорошим оружием и нафтой, по-видимому, для метания огня, в каком-то смысле напоминавшей современные огнеметы. Арабский флот стал наиболее эффективным оружием против просмоленных кораблей, построенных из смолистой мягкой древесины, подвижность которых зависела от гребцов, ограниченных в свободе передвижения шкафутом. Показательно, что 62 корабля из знаменитой экспедиции Бьерна и Хастейна в 859 году вскоре после разорения Альхесираса оставили Испанию и основательно опустошили африканское побережье перед тем как отправиться во Францию на зимнюю стоянку, где они надеялись найти покой. Викинги поселились в Ля Камарге в дельте Роны, отсюда они предпринимали набеги вверх по реке на север до Нима, Арля и Валенсии. В конце концов норманны потерпели поражение, после чего, плывя вдоль итальянского побережья, разорили Пизу и, возможно, продолжили грабежи в Восточном Средиземноморье. Однако, когда они возвращались через Гибралтарский пролив в 861 году, путь им преградил сарацинский флот, так что из первоначальных 62 кораблей только 22 вернулись в Луару, из которой они выплыли. Но получив в качестве выкупа за Памплону от короля Наварры 90 тыс. денариев, викинги тем не менее считали, что их экспедиция была довольно успешной.

Интервал между датой этого похода и следующим набегом викингов на испанский полуостров занимает почти век, что можно рассматривать как убедительное доказательство эффективности сопротивления мавров. Конечно, в это время предпринимались небольшие набеги, но даже следующее организованное в 966 году нападение викингов было относительно Незначительным, так как в нем приняли участие только 28 кораблей, которые потерпели значительное поражение. В 970 году в мавританской Испании ходили слухи о близком прибытии другого флота викингов — «пусть Аллах проклянет их», — но ничего не произошло. Однако слухи не были полностью беспочвенными, так как христианское королевство Астурия в северной Испании в эти годы подверглось нападениям викингов. Восемнадцать городов, включая Сантьяго де Компостелла, попали в руки викингов. Видимо, небольшая часть этого флота и была обнаружена береговой охраной мавров.

Ясно, что Средиземноморье и Испания находились на самом краю в то время известного и привлекательного для викингов мира. Однако это вовсе не означает, что они шли на заключение соглашений с маврами; возможно, инициатива в таких мероприятиях принадлежала последним, хотя сообщение о посольстве от эмира Севильи к королям викингов может и не являться подлинным. Торговый путь тогда пролегал вдоль атлантического побережья Европы в направлении к Ирландии. Некоторые арабские монеты, обнаруженные в кладах времени викингов на территории Норвегии, отчеканены в мавританской Испании и Северной Африке и, по-видимому, попали в Норвегию через Ирландию. Когда ирландцы в 968 году отвоевали у норманнов Лимерик, в числе захваченных вещей, видимо, оказались богато украшенные седла чужеземной работы и великолепные пестрые одежды из алого и зеленого шелка. Они действительно похожи на импортные товары из мавританских стран. Захоронение викинга-торговца на острове Колонсей (Гебриды) показывает, что торговый маршрут продолжался и далее на север. Погребение относится к концу IX века и содержит пару свинцовых гирек, которые украшены эмалированными бронзовыми пластинками. Орнамент на этих пластинках, очевидно, происходит от арабского письма. Его имитация является более красноречивым свидетельством широкого распространения арабских товаров, нежели даже наличие подлинных арабских вещей, обнаруживаемых в норманнских погребениях. Однако торговый путь на запад, который использовали скандинавские купцы, в меньшей степени известен из источников, чем маршрут шведских викингов на Русь, и поэтому он не стал объектом интенсивных исследований.

Глава 4
Шведские викинги на Востоке


Шведские экспедиции викингов в восточном направлении имели ряд серьезных отличий от тех, что предпринимались данами и норвежцами на Западе, так как последние уходили в военный поход против хорошо организованных, хотя и разобщенных, королевств. Богатства этих государств были сконцентрированы в одном районе и представляли собой подходящую цель для грабителей. С другой стороны, на Востоке шведы должны были продвигаться по рекам через гигантские пространства, населенные только финнскими и славянскими племенами, прежде чем они могли достичь границ Арабского халифата и Византийской империи. Основное богатство этого региона состояло в его натуральных ресурсах, пушнине и рабах, которые можно было выгодно продать на рынках Востока. Позднее шведы преуспели, облагая податью местное население, а в X веке они также предприняли несколько походов с целями грабежа и наживы, которые были обычны на Западе.

Наиболее важный литературный источник, сообщающий о деятельности викингов на Востоке, — летопись Нестора, относящаяся к началу XII века и повествующая о правлении скандинавских князей в Киеве. Ее материал составлен на основании ряда фрагментов, взятых у греческих хронистов, а также текстов, составленных некоторыми ранними летописцами, и двух-трех мирных договоров, заключенных между греками и скандинавами. Более богатый материал о деятельности викингов на востоке в этот период времени, возможно, связан с воспоминаниями военных, участвовавших в походах, и с информацией, сохранившейся в Варяжской саге, которая появилась на территории Южной Руси; некоторые из этих повествований были включены в исландские саги, так как в жизни любого норвежского воина тот факт, что он являлся частью гвардии варангов (скандинавских наемников в Восточной Империи), был очень запоминающимся событием. Летопись Нестора говорит об изгнании скандинавов после их первых попыток ввести налогообложение в стране. Но из-за продолжающихся беспорядков они были призваны вновь, и три брата: Рюрик, Синеус и Трувор вернулись. После смерти своих братьев Рюрик поселился в Новгороде и принял власть во всем княжестве. Однако летопись нельзя считать надежным источником в описании начал шведской экспансии в восточном направлении (она напоминает историю саксов пера Видукинда), которая проводилась главным образом в районе Волги, поэтому летопись Нестора (подобно ранней «Англосаксонской хронике») ставила своей целью описать истоки происхождения русского княжеского дома.

Более определенные свидетельства исходят от франкских «Вертинских Анналов», которые сообщают, что в 839 году Людовик Благочестивый принял в Ингельгейме посольство от византийского императора Феофила. Посольство сопровождали несколько шведов, называющих себя росами (Rhos) (этот термин мы встречаем в письменных источниках в первый раз). Они были посланы своим князем в Константинополь для переговоров, но не смогли вернуться на родину тем путем, которым пришли, из-за диких племен, преградивших им дорогу. Фео-фил посоветовал им вернуться на родину через владения Людовика. Понятие «рос» стало позднее общим именем скандинавов, проживавших в Киеве, от него произошло название страны — «Русь». Этимология слова вызвала появление многих теорий. Наиболее вероятно, что оно произошло от слова «rodr» («дорога гребцов»), которое дали финны Швеции, назвав ее Руотси. Важно учитывать, что слово «Русь» использовали как обозначение шведов, проживавших именно на Руси, но не в самой Швеции. Скандинавы, прибывшие к Людовику с посольством, сообщили, что их князя называли «каган» (chaganus), т. е. так же, как своих правителей величали хазары, проживавшие на севере Каспия, и булгары, располагавшиеся в середине Волги: возможно, они сами пришли с верхней Волги. Титул chacanus также использовал арабский автор Ибн Русте, который писал о Руси в начале X века.

Ладожский регион. Таким образом, можно сделать предположение, что к 839 году на верхней Волге уже было организовано независимое шведское государство по примеру моделей государств булгар и хазар, однако это лишь гипотеза. Археологические данные показывают, что шведы вошли в это время в соприкосновение с Востоком через торговый путь по Волге. Те, кого источники называют «kolbjager» (колбяги), являлись, возможно, торговцами пушниной, объединявшимися в некоторое подобие торговой гильдии: это слово, очевидно, произошло от древнесеверного «kylfingr» («член общества»), и напоминает в этом смысле термин «felagi» (англ, «товарищ»), которое широко использовали, например, в рунических надписях, обнаруженных в Хедебю, где оно также обозначало долю в предприятии. Коммерческая активность викингов на Востоке сделала необходимым создание постоянных стоянок для сбора и обмена товарами, но только один из подобных пунктов — в Старой Ладоге (древнесеверное название: Альдейгьюборг) — был исследован учеными. Он не был расположен (как Бирка, Хедебю и Волин) у моря, на открытом пространстве, которое оказывалось незащищенным при внезапной атаке, а лежал в 8 милях вверх по реке Волхов в устье Ладоги, где земляной Гевьон (богиня, упомянутая Браги, в одной из его поэм), чьи быки испахали весь датский остров Зеландия.

Мы обладаем свидетельствами о том, что территория Старой Ладоги продолжала заселяться, при этом она не была простым 'крепостным убежищем, но являлась настоящим укрепленным городом. Дома там строились один к одному, и когда один дом разрушался, другой возводился в сжатые сроки над ним. Н. И. Репников предположил, что ранние слои (до появления предметов шведского происхождения IX века) говорят о том, что первоначально на этой территории проживали финские племена, но В. И. Равдоникас, основываясь на свидетельствах (едва ли убедительных) найденной керамики, уверяет, что оригинальное поселение было славянским. Тип строения, который использовали жители Старой Ладоги, сначала представлял собою большой дом с двумя комнатами, в то время как для более поздних слоев характерно строительство небольших квадратных однокомнатных помещений с печью в углу, подобных более поздним русским крестьянским избам. В. И. Равдоникас предположил, что переход к иному типу строительства отражает изменения социальной структуры поселенцев, так как более раннюю коллективную форму поселений сменили дома на одну семью в начале X века. Также необходимо отметить, что большой деревянный зал, необычный для славянских племен, свидетельствует в пользу версии о первоначальном финском или скандинавском поселении, а дома, появившиеся на территории Старой Ладоги в более позднее время, говорят о славянской миграции или о влиянии местных обычаев на скандинавских поселенцев.

Окончательно вопрос о происхождении первых жителей города может быть решен, только когда будут найдены их захоронения. К настоящему времени исследованы далеко не все курганы, которые в большом количестве расположены вдоль рек Волхов, Сясь, Воронега, Паша и Оять, занимающих территорию к югу и юго-западу от Ладоги, и также вдоль Свири, главного пути на восток, между Ладожским и Онежским озерами. Изученными можно считать около 400 погребений (однако некоторые не очень удовлетворительно), которые представляют два типа. Один из них связывают с финскими племенами, в то время как другой — с выходцами из Швеции. Первые шведские поселенцы прибыли на территорию Старой Ладоги в середине IX века. Они дошли до верховий Невы и пересекли Ладожское озеро. Некоторые из них остались жить в этих местах, тогда как другие продолжили путь к Волге, переплыв Онежское озеро и повернув на юг к Вытегре, а потом на восток. Затем ладьи тащили волоком по земле до Ковши, где их ставили на воду, и откуда уже можно было плыть через Шексну до Волги, достигавшей здесь в ширину половины мили. Оттуда легко можно было добраться до великого торгового города булгар в излучине Волги.

В конце IX и в X столетии район Ладоги подвергся постепенной колонизации со стороны шведских поселенцев, которые поддерживали хорошие отношения с местным населением, возможно финским, проживавшим там задолго до прихода шведов. Именно таким образом шведские викинги получили возможность безбоязненно расселяться в X веке по всей юго-восточной территории Ладожского озера от района Старой Ладоги. Впоследствии, однако, они были постепенно ассимилированы местными финскими и также прибывающими славянскими племенами. Тем не менее, шведам удавалось сохранять свои характерные обычаи, одежду и оружие на протяжении века или, возможно, даже дольше.

В настоящее время мы не можем четко определить причины столь широкой шведской колонизации в этом районе. Большое значение Старой Ладоги заключалось, с одной стороны, в ее географическом положении, так как она лежала на великом скандинавском пути на восток, разделяя его на два маршрута, по Волге и по Днепру. В определенной степени она контролировала торговлю на Волхове, но, возможно, сама не являлась очень важным торговым городом, выполняя функции обычного транзитного пункта, который купцы могли использовать для отдыха в своем трудном торговом путешествии. С другой стороны, расширившаяся колонизация на значительной территории вдали от города едва ли была связана с торговлей; скорее всего, она явилась закономерным результатом процессов переселения большого количества шведских викингов, ищущих новых земель.

Южная Россия и Каспий. При этом на Волге не могло быть подобных шведских поселений, поскольку многие волжские большие города появились задолго до прихода на территорию Руси викингов и были связаны с торговлей пушниной. Ибн Хордадбех (сер. IX века) описывает купцов из этих городов, представляя их «некими европейцами (сакалиба), привозящими шкуры бобров и мех черно-бурых лисиц, а также мечи из дальних краев своей земли к Черному морю. Греческий император просит десятую часть от всех товаров, а если они едут на рынки по Дону через Хамлидж, столицу хазар, хазарский каган также просит свою долю. Когда купцы достигают Каспия, они снова садятся на корабль. Иногда купцы привозят свои товары на верблюде из Гургана в Багдад, где славянские евнухи служат им переводчиками. Они говорят, что являются христианами и поэтому платят налоги как иноверцы». Грубый скандинав, путешествующий с верблюжьим караваном и торгующий в утонченном Багдаде, оказывается невероятно далеко от ладьи Отера, огибающей Норд Кап. Но оба они являлись прежде всего торговцами; хотя мы не должны преувеличивать важность викингов в мировой торговле, основываясь на данных о исключительно высокой ценности мехов в IX веке, которые выступали в качестве предметов роскоши. Но торговля пушниной, медом, воском, дегтем, оружием и рабами позволяла многим купцам создать хороший запас из разного рода товаров на рынках в дельте Волги, чтобы пополнить старый. С ним скандинавские торговцы как профессиональные купцы, а не простые «экспортеры», прибывали в великий международный торговый центр в Гургане.

К концу IX века также относятся и первые грабительские набеги викингов на Восток. От 910 до 912 года норманнский флот из 16 кораблей пересек Каспий и атаковал Абаскун, убив при этом многих мусульман. В 912 году, по сообщению аль-Масуди, который обычно всегда преувеличивает, викинги возвратились с 500 кораблями, в каждом из которых находились 100 человек. Хазары Итиля могли воспрепятствовать походу викингов вниз по Волге, но в обмен на обещанную половину доли награбленного добра они пропустили их в Каспий. После того как норманны взяли Баку — его нефтяные запасы были уже известны в то время, — они проникли на территорию Азербайджана, пройдя значительное расстояние за три дня пути от побережья. В конце концов викинги потерпели поражение, а те, кто избежал смерти на поле боя, были убиты позднее, когда возвращались обратно по Волге. Аль-Масуди сообщил, что после своего разгрома викинги не появлялись в этих краях и с тех пор не было больше грабежей и разорений. Данное сообщение относится к 943 году, когда состоялся еще один великий набег. Описания его, представленные арабским автором Ибн Мискавейхом (умер в 1030 году), такие детальные, что они, очевидно, записаны со слов очевидцев данных событий. В то время как первые небольшие набеги предпринимались незначительными группами прибывавших по рекам с Севера викингов, ясно, что большие флоты, участвовавшие в завоевательных походах X века, должны были возглавляться теми норманнами, которые обосновались в Киеве. Ранее, в 860 году (по летописи Нестора), они атаковали сам Константинополь и снова напали на него в 941 году.

Совершенно иным для скандинавских купцов, в отличие от традиционных морских побережий и рек, представлялся торговый путь, проходивший через великую пустыню. Он начинался в государстве булгар в излучине Волги, проходил через Хорезм и Хорасан и достигал Китая. Из Восточного Халифата в Булга-рию поступало огромное количество серебра для приобретения всевозможных товаров на ее рынках, и многие арабские дирхемы, отчеканенные на Востоке, могли таким образом попасть в скандинавские сокровищницы. Встречающиеся изредка погребения в районе верхней Волги, свидетельствуют о внезапных смертях купцов, участвовавших в торговых предприятиях, но исследователи находят также небольшие скандинавские кладбища, которые, скорее всего, появлялись при постоянных поселениях в таких местностях княжеств Ярослава и Владимира, которые напоминали скандинавам о средней Швеции. Некоторые из этих погребений, относящихся к X веку и, возможно, к самому началу XI века, содержат предметы скандинавского и финского происхождения. Если бы мы были ограничены только этими археологическими находками, мы не смогли бы даже представить, что скандинавы в своих торговых предприятиях по Волге достигали земель за Булгарией, так как за пределами установленных маршрутов, по которым проходила экспансия викингов в восточном направлении, возможность встретить одиночную могилу скандинавского купца, который умер во время своего путешествия, чрезвычайно мала.

К великим торговым центрам Руси — Новгороду и Киеву — вели два главных пути. Первый путь проходил в южном направлении от Ладожского озера, через Старую Ладогу, вниз по Волхову к Новгороду. Оттуда купцы продвигались через озеро Ильмень, вверх по Ло-вати, Усвяче и Кашле, затем ладьи вытаскивали на берег и тащили посуху до Днепра к западу от Смоленска. Двигаясь другим путем, по Даугаве (нем. Дюна), они достигали ближайшей к Днепру точки, проходили через стены укрепленного (но 4 раза сжигавшегося) города Дюнабург (Даугмалебург), который располагался в наиболее трудной части для навигации и контролировал проход судов. Археологические находки, относящиеся к IX веку, сконцентрированы в основном вдоль речного пути (хотя не в верхней его части, где река шла между крутыми обрывами и высокими берегами).

Новгород. Новгород наравне с Киевом был важен для скандинавов, обосновавшихся на территории Руси. Согласно Летописи Нестора, именно в 862 году Рюрик и первые скандинавы поселились на Волхове, к северу от озера Ильмень. «И от тех варягов прозвалась Русская земля [т. е. когда писалась летопись, в начале XII века]. Новгородцы же — те люди от варяжского рода были славяне». Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении Империей» (около 950 года) пишет, что «Однодревки, приезжающие в Константинополь из внешней Руси, идут из Невогарды [Новгорода], в которой сидел Святослав, сын русского князя Игоря». Именно Игорь в 941 году напал на Константинополь. Таким образом, существование скандинавских правителей в Новгороде получило надежное подтверждение: в то время как население его, без сомнения, в основном было славянским.

Недавние раскопки позволили проследить развитие Новгорода от 900 года и далее. Извилистая главная улица и узкая пересекающая ее улочка сохранили свое расположение приблизительно до 1600 года, хотя население города укладывало новые деревянные покрытия, как только старые дороги становились слишком грязными и непроходимыми. Многие находки (включая многочисленные фрагменты славянских записей на бересте) представляют нам ясную картину городской жизни: в городе, очевидно, была школа, хотя ученики ее не только выводили буквы на своих учебных «дощечках», но также рисовали на них забавные рожицы. В то же время среди новгородского археологического материала обнаружено очень мало предметов скандинавского происхождения. О контакте славянских племен со Скандинавией свидетельствуют только овальная фибула X века и несколько фибул в виде колец. Может быть, больше предметов можно найти на восточном берегу, где, как известно, находилась более поздняя часть купеческого поселения.

Киев. Киев стоял на крутом западном берегу Днепра, который не был особенно значительным в этой части, составляя в ширину около половины мили. И только весной, когда потоки растаявшего снега наполняли Днепр, он достигал шести миль в ширину. Две недели после ледохода поток тающего снега прибывал в течение шести недель. В середине апреля уровень воды достигал высшей отметки, поднимаясь на шесть футов выше нормы. Эти данные хорошо согласуются с данными, которые предоставляет нам Константин Багрянородный о начале сборов скандинавских купцов. Они собирались в торговое путешествие в Византию ранним летом, в июне, пока уровень воды в реке был все еЩе слегка, но не опасно, выше нормы. Скорость течения Днепра в Киеве составляла только одну треть от скорости течения Волги, однако в Днепропетровске поток приобретал мощь и силу. Там Днепр пробивал себе путь через гранит, берега его были практически прижаты друг к другу, образуя многочисленные пороги, каждый из которых имел как скандинавское, так и славянское название. Поскольку в начале летнего сезона уровень воды был достаточно высоким, проход через пороги Днепра мог быть несколько легче, чем в настоящее время, но за порогами снижение скорости течения привело к появлению большого количества песчаных отмелей, также представляющих опасность для навигации, которая сохранялась, пока ладьи не достигали лабиринта каналов дельты реки.

Восемнадцатая глава летописи Нестора имеет следующее название — «Киев становится столицей варягов», датируя это событие 882 годом. Здесь автор говорит о хитрости князя Олега (по линии Рюрика), примененной им против двух братьев — Аскольда и Дира, но за ней следует краткая глава, очевидно основанная на ежегодных записях. В 883 году князь Олег покорил племя древлян и наложил на них дань: по одной шкурке черной куницы от каждого двора. В 884 году он подчинил северян и также наложил на племя небольшой налог. Он не разрешал им платить дань хазарам, так как говорил: «Я их враг». В 885 году князь отправил посланников к радимичам, вопрошая: «Кому дань платите?» Они ответили: «Хазарам». Олег сказал им: «Платите дань не хазарам, но мне». И каждый из радимичей дал Олегу по серебряной монете, т. е. ту же дань, что они платили хазарам.

Константин Багрянородный сопровождает свое описание о сборах торговых кораблей скандинавских купцов в Киеве сообщениями об их жизни. «Зимний и суровый обряд жизни этих самых руссов таков. Когда наступит ноябрь месяц, князья их тотчас выходят со всеми руссами из Киева и отправляются в полюдье, т. е. круговой объезд, и именно в славянские земли вервианов [древлян], другувитов, кривичей, севериев [северян] и остальных славян, платящих дань руссам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле месяце, когда растает лед на реке Днепре, снова возвращаются в Киев. Затем забирают свои однодревки, как сказано выше, снаряжаются в Романию». Хотя это описание относится к 950 году, когда варяжские воинственные княжества еще не были достаточно развиты, для столь организованного сбора дани уже было необходимо значительное число скандинавов. Константин сообщает, что ладьи в Византию приходили из Смоленска, Чернигова, Телюцы и Вышеграда, так же как из Киева, и проводившиеся раскопки в двух названных выше городах открыли много скандинавского материала, относящегося главным образом к X веку. В западной части современного города Смоленска, на северном берегу Днепра в Гнездово, находится кладбище и два земляных укрепления. В районе Смоленска обнаружено не менее 347 аналогичных укрепленных поселений, что явственно свидетельствует о неспокойном периоде государственного развития в это время. В Гнездове открыты четыре тысячи могильных курганов. Шестьсот из них подверглись тщательному изучению, в ходе которого были найдены, особенно в богатых погребениях, многочисленные предметы из средней Швеции, в основном оружие, но также встречаются и византийские изделия, видимо появившиеся в этом районе в результате развития торговых отношений.

В Чернигове, который стоит на берегу Десны, к югу от Смоленска, также обнаружено много погребений, некоторые из них представлены деревянными камерами, напоминающими, по мнению Т. Арне, аналогичные захоронения в Бирке. Они подтверждают сообщение арабского автора Ибн Русте о типичном захоронении шведского князя на Руси: «Когда один из их князей умирает, они выкапывают для него могилу как просторный дом и кладут его туда вместе с его одеждой, золотыми браслетами, едой, кувшинами со спиртными напитками и монетами. Они также помещают в могилу женщину, которую он любил, все еще живую, закрывают погребение, и она умирает».

Удивительно, что в то время как оружие и набивка на поясе, найденные в подобных могилах, часто выполнены в скандинавской технике, при женщинах в парных погребениях не находят скандинавских фибул: видимо, они в основном представляли коренное население.

В Киеве нет археологических свидетельств о существовании скандинавского поселения до X века. Поэтому набег на Константинополь в 860 году мог быть организован флотом викингов из западной части Средиземного моря, а не из Киева, хотя возможно, что в настоящее время просто не найдено скандинавское кладбище, которое можно было бы отнести к более раннему периоду. Любопытно, что множество захоронений, в том числе и с кремациями, от X и XI веков не включают ранних погребений, в связи с чем мы не можем подтвердить, что скандинавское поселение в Киеве действительно было основано до 860 года. Только одно из кремационных захоронений, оформленное как двойное, в котором находились мужчина и женщина, убрано богато. Однако многие другие захоронения напоминают об аналогичных погребениях средней Швеции X века. Так, например, под зданием церкви, построенной Владимиром после его крещения в 988 году, обнаружены деревянные камеры склепа, в которые был помещен боевой конь вместе с воином. Оружие, представленное в Данном захоронении, скандинавского происхождения и включает обоюдоострый меч, копье и длинный нож, который носили в левой руке.

Топор, вложенный в правую руку умершего, выполнен в восточном стиле и часто встречается в других могилах викингов на Руси. Легкий, с короткой рукояткой топор, возможно, казался им более практичным, чем тяжелый скандинавский, так что викинги приняли его, так же как, впрочем, и высокий с заостренным концом славянский железный шлем.

Договор, включенный в Летопись Нестора (под датой 912 года), начинается словами: «Мы от рода русского: Карл, Ингельд, Фарлаф, Вермуд, Рулов, Годи, Руальд, Карн, Фрелав, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид — посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, кто под рукою его — светлых и великих князей, и его великих бояр, к вам, Льву, Александру и Константину, великим в боге самодержцам, царям греческим, на укрепление и удостоверение многолетней дружбы существовавшей между христианами и руссами». Десять пунктов, что следуют далее, являются законодательными соглашениями о процедуре принятия решений, затрагивающих обе стороны, в случае открытого убийства, воровства, наследования, выкупа заключенных под стражу или если корабль садится на мель и т. д., напоминающих об аналогичных соглашениях, вызванных сходными обстоятельствами, и заключенных в этот период времени в Англии в области «датского права». Представленные пункты договора между варягами и Византией не упоминают право варягов на бесплатную баню, мясо, рыбу, хлеб и вино, фрукты и снаряжение для своих кораблей, которыми они обладали, судя по сообщениям летописи в 907 году. Ни один из посланников от русов не имел славянского имени: тот, кто не был по происхождению норманном, являлся финном. Поэтому, возможно, данный договор византийские императоры заключили не с представителями Киева, а с другим княжеством, располагавшимся севернее, вероятно с Новгородом.

Как сообщает летопись, киевский князь Игорь атаковал Константинополь (с 10 тыс. кораблей!) в 941 году и получил отпор только у самих стен греческим огнем. Однако он вернулся в 944 году с «бессчетным» количеством кораблей. На этот раз его поход был успешен, и летопись описывает в стиле, свойственном сагам, как сам греческий Император предложил ему выплачивать даже более высокие налоги, которые прежде получал Олег, и как Игорь с большим количеством шелка и золота вернулся в Киев. Соглашение, заключенное в этот период времени, главным образом содержало, как и соглашение 912 года, законодательные процедуры решения всевозможных спорных вопросов, но включало три раздела о тех преимуществах, которыми могли пользоваться русы во время своих торговых путешествий в Константинополь. Так, они должны были получать бесплатное снабжение продовольствием на месяц, так же как запас провианта и снаряжение перед возвращением на родину; однако им не позволялось носить оружие в Константинополе и покупать шелк стоимостью выше 50 золотых гривен, на котором они должны были ставить клеймо на таможне при отправлении в обратный путь. Имена тех, кто подписывал договор, в основном славянские, хотя встречаются и норманнские.

Летопись Нестора ставит цель связать становление княжеского дома Киева с Рюриком, который умер в 870 году, когда его сын Игорь был еще несовершеннолетним. Игорь в 903 году женился на Ольге, и в 942 году, когда Игорю должно было исполниться 75 лет, а Ольге — 60 лет, родился их сын Святослав. Нам ничего не известно о правлении Игоря после 920 года, сохранились лишь свидетельства о его набеге на Константинополь в 941 году и смерти в 945 году, когда он требовал уплаты налогов от древлян. В связи с этим можно предположить некоторую лакуну в семейном древе рюриковичей.

Ольга возглавила княжество после смерти Игоря. Летопись так описывает ее: «светящая подобно луне в ночи, жемчужина среди всеобщего безверия», так как Ольга была христианкой. Ее визит в Константинополь сохранился не только в Летописи, но также в сочинении самого императора Константина, который описывает пышность церемониала во время приема русской княгини. Это заставляет предположить, что Киевское княжество представляло силу, с которой необходимо было считаться. Ее красота и мудрость так очаровали Константина (об этом сообщает летопись, а не сам император), что он предложил ей разделить с ним правление Империей. Она ответила: «Я язычница, но если бы ты захотел крестить меня, сделай так, поскольку ни от кого другого я не приму крещение». После обряда крещения Константин вновь пожелал сделать ее своей женой. «Но как я могу стать твоей женой?», ответила она. «Когда ты крестил меня, ты назвал меня «дочерью», а христианский закон не позволяет тебе взять в жены собственную дочь, ты должен знать это». Константин был вынужден признать слова русской княгини справедливыми, ответив: «Ольга, ты обманула меня!», и отпустить ее на родину с богатыми дарами, с золотом, серебром и шелком.

Сын Ольги, Святослав, отказался принять христианство. Он управлял государством совместно с матерью до 962 года, а затем самостоятельно до 972 года, пока не был убит. Святослав был свирепым воином и грабил государства булгар Дуная, Волги и хазар. Летопись сообщает, что Святослав не брал с собой в поход никакой поклажи, даже пищевых горшков, и не ел другого мяса, кроме того, что обжаривали на углях, никогда не устанавливал шатер и спал, подкладывая под голову седло. Византийский историк Лев Диакон видел Святослава, когда тот подписывал договор с Иоанном Цимисхием в 971 году на Дунае, и оставил следующее описание русского князя. «Он переплыл через реку в скифской ладье и греб на равных со своими людьми. Он был среднего роста, широкоплеч, с длинными и роскошными усами. Нос похож на обрубок, глаза голубые, а брови широкие. Его голова была выбрита, и оставлен только чуб на одной стороне, который служил символом знатного происхождения. В одном ухе он носил золотое кольцо с двумя жемчужинами и рубином между ними: его белая рубаха отличалась от рубах его людей только тем, что была чище: он оказался мрачным и диким». Это описание имеет много черт (оселедец в особенности), напоминающих облик казацкого гетмана XVI века, и свидетельствует о том, как быстро русы становились славянами. Святослав — не скандинавское имя; возможно, он мог иметь (частично) славянское происхождение. После его смерти разразилась борьба за власть между его тремя сыновьями — Олегом, Ярополком и Владимиром. Борьба закончилась около 980 года победой Владимира и смертью двух других. Владимир стал могущественным правителем, который укрепил и распространил власть Киева на многие племена.

В 988 году Владимир обратился к христианской вере. Летопись проводит аналогии между ним и Соломоном. Так, например, Владимир имел 300 наложниц в Вышгороде, столько же в Белгороде и 200 в Берестове, в то время как у Соломона было 700 жен и 300 наложниц. Хронист добавляет: «Владимир заблуждался, но нашел искупление в конце жизни: Соломон был мудр, но грешил, становясь старше». После крещения Владимир систематично проводил христианизацию русов и строил церкви не только в Киеве, но и во многих других русских землях. Он превратил Киев в мощную и выделявшуюся на фоне европейских государств столицу своего княжества, экономическое развитие которого более напоминало систему хозяйства в Византии и поздней античности, нежели феодальной Европы. Вполне возможно, что он и другие русские князья мечтали о превращении своего княжества в ведущую торговую и экономическую империю, однако сильное влияние на Русь оказывала Византия, особенно в области экономики, также как и в культуре. Несмотря на это, Киев сохранил определенную самобытность, и мы не должны забывать, что во многом он развивался своим путем: ни в религии, ни в искусстве он не следовал рабски византийским традициям. Церковные службы на Руси велись на славянском, а не на греческом языке, что было очень важно в становлении нового независимого христианского государства. В течение X века Византия внесла определенный вклад в культуру Киева, оказывая на ее развитие доминирующее влияние: через Византию русы получили возможность познакомиться с миром богатства и роскоши, который должен был казаться им безгранично впечатляющим. Когда в Константинополе императоры начали широко рекрутировать отряды варангов из представителей достойных скандинавских и английских семей, связи между Русью и Византией естественным образом усилились.

Становление политических взаимоотношений относится к началу XI века, и хотя между двумя государствами периодически возникала враждебность, она всегда являлась лишь кратковременным эпизодом. Киев, таким образом, находился в значительной зависимости от Византии, и именно через столицу Киевского княжества византийская культура начала оказывать растущее влияние на славянские племена и стала одним из оснований становления в более позднее время Российского государства.

Сын Владимира, Ярослав, был князем, который с точки зрения развития литературы, права и общественных отношений чрезвычайно много сделал для процветания Киева. После кровавого братского раздора он стал правителем в 1019 году и умер в 1054 году. Родственные связи Ярослава со многими знатными европейскими правителями свидетельствуют о значении княжества русов в это время: он женился на Ингигерде, дочери Олава Шетконунга, и стал тестем Харальда Сурового Норвежского, Андрея I Венгерского и Генриха I Французского.

Глава 5
Исландия, Гренландия и Америка

Раннее развитие исторической науки в Исландии способствовало накоплению разнообразных данных, поэтому мы лучше информированы о северном направлении экспансии викингов, чем о каком-либо другом. Важным источником для его исследования является книга «Ланднамабук» (История заселения Исландии), в которой можно найти сведения о судьбах видных скандинавских семей XIII века начиная от времени жизни их отцов-основателей в IX веке и ссылки на «Церковную историю» Беды как к авторитетному сочинению. Ари Мудрый (1067-1148) сообщает, что Исландия уже была заселена христианами, когда туда прибыли первые скандинавы. Христиане не захотели Жить рядом с язычниками и ушли, оставив свои Книги, колокола, уторы, на основании которых Можно заключить, что первые поселения в Исландии были организованы ирландцами. Кроме того, четыре римские монеты, относящиеся к концу III века, найденные в двух различных частях острова, свидетельствуют о том, что шотландцы также посещали его около 300 года.

Исландия. В настоящее время полагают, что Исландию открыли два скандинава: Гардар, швед, который случайно попал на остров во время своего путешествия к Гебридам, и Наддод, норвежец, живший на Фарерских островах и возвращавшийся на родину в Норвегию. Нельзя безоговорочно верить в истории этих двух потрепанных штормами мореплавателей: поскольку саги очень часто драматизируют ситуацию, связанную с расширением норманнского поселения в Исландии. Более вероятным представляется, что именно жители западных островов, которые долгое время знали о существовании Исландии и посещали ее, показали Викингам дорогу туда. Первой подготовленной экспедицией руководил Флоки Вилгердарсон из Рогаланда. Он отплыл к Шетландским островам и Фарерам на двух кораблях и остался на зиму в Исландии. Однако первое постоянное поселение было организовано Ингольфом Арнарсоном, который привез с собой на остров женщин, детей и хозяйство, как полагают, в двенадцатый год правления Харальда Прекрасноволосого. Главная волна эмиграции охватывает два поколения на протяжении 900 года. Ланднамабук говорит более чем о трех тысячах человек (возможно, вдвое больше людей покинули Норвегию в эти годы) и предоставляет исследователям информацию о 1400 названий различных населенных пунктов в Исландии.

А. В. Бреггер указывает, что по меньшей мере половина из переселившихся на остров людей, которые образовали там поселение, происходят из района распространения законов Гулатингслага, норвежской области Хардангер-Восс-Согн. Эти данные, если объединить их с сообщениями исландской традиции о том, что эмигрантами становились, как правило, те, кто отказывался принять власть Харальда, заставляют нас связать установление поселения в Исландии с процессами укрепления власти Харальда в западной Норвегии. Остальные поселенцы попали на остров, переселившись туда с островов Атлантического океана, а также из Британии. Люди, которые прибыли в Исландию, заявили о своей независимости от норвежского короля, и хотя процессам эмиграции на остров способствовали и другие факторы, например необходимость освоения новых земель, из описаний исландской жизни в сагах представляется ясным, что отторжение складывавшегося нового представления о государстве стало мощным импульсом, подтолкнувшим людей к переселению в Исландию. Организация исландской республики X века как практически свободного государства стала возможной, поскольку в данный период времени поселенцам не приходилось ожидать войны с кем-либо. На острове не было местного населения, которое могло бы (как в Англии и Франции) попытаться отвоевать свои земли; кроме того, Исландию, в отличие от других стран, не тревожили набеги викингов-пиратов.

Сравнение основных положений исландского закона с норвежским, который стал его основой, показательно, поскольку представляет, по-видимому, умышленный шаг назад даже в сравнении со старыми идеями о государстве, принятыми в норвежском традиционном праве до централизации государства Харальдом. Законодательная, судебная и исполнительная ветви власти были полностью разделены, и саги свидетельствуют, что исландцы не желали признавать даже власть, представленную лицом, следящим за исполнением судебных решений, выносившихся на основании фактов. Во многих случаях в описанных в сагах судебных процессах исход дела зависел лишь от неких формальностей, которые нам представляются совершенно незначительными и никак не относящимися к принятию справедливого решения. При таком режиме «народоправления», которое составляли столь непримиримые «индивидуалисты», сложившийся подход к решению судебных дел становился неизбежным. Когда к данному постановлению суда прибегали вновь, исполнение решения оставалось за потерпевшей стороной, если она могла выполнить его.

Юридический кодекс, приписываемый традицией Ульфльоту, который, в свою очередь, составил его на основании Гулатингслага, был принят альтингом Исландии приблизительно в 930 году. Остров был разделен на 12 судебных округов, в каждом из которых находились три общины — «годорда» — во главе с «годи»: позднее для формирования апелляционного суда были образованы еще три «годорда». Все годи вместе составляли судебный совет (легретту), которая избирала законопра-вителя (легсумадра), исполнявшего функции председателя альтинга. Годи объединял в своих руках светскую, религиозную, экономическую и судебную власти: он был представителем и помощником для своих «друзей» и, выступая посредником между миром людей и богов, решал между ними спорные вопросы. Но его власть над общиной не была четко установлена, и если ее население чувствовало, что годи не оказывает им достойную поддержку, они могли обратиться к другому годи. При такой структуре общества неудивительно, что развитие Исландии не было похоже ни на развитие Норвегии, ни какой-либо другой страны. Сложившиеся в исландском обществе определенные социальные отношения способствовали появлению у населения независимой критической позиции в отношении различных общественных дел и проявлению значительного внимания к своим семейным связям, что является, конечно, более естественным для среды свободных людей, нежели для бесправного крестьянства других земель, а также создали основу для появления одного из величайших художественных творений скандинавских народов — исландских саг.

Центр Исландии — это лавовое поле, поэтому население ее зависело в большей степени от занятий овцеводством, рыболовством и охотой, чем от развития земледелия. Большую пользу поселенцы извлекали из летних пастбищ («saeter»), что привело к тому, что их поселения оказались разбросанными по территории острова. Именно по этой причине в Исландии лошадь ценили более, чем где-либо еще в Скандинавии, где люди имели возможность легко передвигаться от одного места к другому с помощью каботажного плавания. Хотя в то время деревья покрывали большую территорию острова, чем сейчас (в настоящее время они сосредоточены в двух или трех небольших районах), строевого леса все-таки не хватало и население бережно собирало плавник. В основном дома строили из камня и дерна, и поэтому они сохранились значительно лучше, чем деревянные дома в других районах Скандинавии. Постройки в Тьорсардале, засыпанные при извержении Геклы в июле 1300 года, в 1939 году были обнаружены скандинавской экспедицией. Скаллакот является типичным примером постройки периода Заселения; дом со слегка изогнутыми стенами составлял примерно 84 фута в длину. Длинный восьмифутовый очаг находился в середине строения, разделенного на четыре комнаты. Несколько позднее в северной стене были образованы три маленькие квадратные кладовки. Традиция строительства с использованием камня и дерна является типичной для безлесных областей юго-западной Норвегии, Рогаланда и Западного Агдира. Исландцы оставались язычниками до решения принять христианство, утвержденного на альтинге в 1000 году; поэтому на острове должно было быть построено по меньшей мере 39 церквей (по одному для каждого год орд а). Однако мы не обладаем никакими свидетельствами об основании в это время церквей (часто упоминаемый Хофстадир в Мюватне является только «фермой»), поэтому исследователи ставят под сомнение существование в Исландии церковных храмов, несмотря на упоминания о них в сагах. До принятия христианства умершего хоронили в соответствии с языческим обрядом, но не кремировали. Видимо, это указывает на значительное влияние на развитие исландского общества со стороны Британских островов, и оно было более сильным, чем представлено в Ланднамабук (которая упоминает несколько поселенцев с Британских островов). В Исландии зафиксированы 123 археологических участка с 246 погребениями, в основном вдоль рек на северном побережье острова. Захоронения, относящиеся в большинстве своем к X веку, в целом довольно неприметные, иногда даже необозначенные, обычно состояли из деревянной погребальной камеры, и лишь изредка в них включали ладью. Любопытно, что, в то время как вклад Исландии в литературу был весьма характерным и важным, одежда, оружие и украшения, найденные в исландских погребениях, совершенно не отличались от предметов из погребений в других районах Скандинавии. Как правомерно ожидать, обнаруженные на острове изделия имеют очень близкое сходство с предметами норвежского происхождения, включавшими также некоторые юго-восточные (возможно, шведские) элементы. Ремесленные изделия и импортные товары, широко распространенные по территории Скандинавии, удивительным образом отсутствуют в Исландии, в том числе и обычные чаши из стеатита. Южно-английский меч с чернением из Кнафахолума и лезвие меча континентального происхождения с клеймом Ульфберта являются единственными импортными образцами оружия, а из украшений — одна или две шотландские круглые фибулы, свидетельствующие о контактах с другими странами, помимо скандинавских. Была ли, однако, столь ощутимая изоляция Исландии реальной? Из саг ясно, что ведущие семьи острова много путешествовали и устанавливали тесные контакты с зарубежными странами, но на основании археологических свидетельств можно заключить, что, по всей видимости, это не относилось к простому народу. Возможно, что именно отсутствие устойчивых связей Исландии с зарубежными странами можно считать одним из важных условий для создания саг, представляющих фактически самоанализ исландской нации.

После смены нескольких поколений жители острова должны были ощущать себя более исландцами, нежели норвежцами. Интерес населения страны к собственной истории возрос, создавались генеалогические саги, повествующие о жизни ряда великих семей. Таким образом, на удаленном острове на краю северного полярного круга получила свое развитие одна из жизненных и наиболее самобытных форм европейской литературы Средних веков.

Гренландия. Гренландия находится в 200 милях от Исландии, но горы обоих островов так высоки, что уже на полпути можно увидеть Снэфелль-снесс в Исландии и вершины Ангмагссалика в Гренландии. В соответствии с традицией, именно в 900 году мореплаватель Гуннбьерн был отнесен ветром к «Гуннбьернским рифам» (у восточного берега Гренландии), и удивительно, что в течение трех поколений исландцы туда не плавали. Основателем первой колонии (и настоящим открывателем Гренландии) стал Эйрик Рыжий; его отец был изгнан из Норвегии за убийство, а Эйрик в свою очередь — из Исландии. Он проплыл вдоль негостеприимного восточного побережья, обогнул мыс Фарвель и зазимовал на острове Эйрика; весной он поднялся по фьорду (Тугундлиарвик) к самой плодородной части Гренландии и по возвращении в Исландию рекомендовал новую землю для переселения, назвав ее Гренландией, в противоположность Исландии. В 986 году 25 кораблей, груженных эмигрантами и скотом, отплыли в Гренландию, но до острова смогли добраться только 14 кораблей. Эйрик выбрал лучшее место во фьорде для своей фермы Браттахлид (Крутой склон), которая стала центром первой колонии. По прошествии десяти лет эта территория (современный Юлианехоб) оказалась плотно заселена, поэтому следующую колонию, ставшую известной под именем «западное поселение» — Вестрибюгд, основали дальше на север, в современном Готхобе. Первоначальное поселение было известно как Эй-стрибюгд: оба пункта на самом деле находились на западном берегу острова, а поселение, располагавшееся на южной его стороне, Эйст-рибюгд, находилось на широте Бергена, т. е. южнее Исландии. Влияния Гольфстрима, которое создавало сравнительно теплый климат в Исландии и Норвегии, здесь не ощущалось, а вместо него господствовало холодное Гренландское течение.

Сейчас Эйриксфьорд скован льдом с октября по май, и хотя в то время климат мог быть несколько мягче, поселенцы все равно должны были сталкиваться с многочисленными трудностями в своей хозяйственной деятельности. Археологические материалы свидетельствуют, что исландцы предпринимали попытки выращивать зерно, но животноводство оставалось превалирующей сферой деятельности; исследователи обнаружили кости крупного рогатого скота, овец, коз и свиней. Охотничья добыча (киты, тюлени, рыба, медведи, северные олени) также служили пищей, а моржовые клыки и шкуры белых медведей становились ценными экспортными товарами, в обмен на которые можно было приобрести зерно и железо. В нашем распоряжении есть некоторые свидетельства также о развитии железоделательного производства, но оно относится к очень позднему времени; кроме того, большая часть железа все-таки ввозилась на остров. «Фермерские» дома из камня и дерна сохранились лучше, чем в Исландии, и их непременно будут находить на всей территории древнего поселения. Длинный дом с комнатами, выходящими в длинный коридор, является более поздним типом постройки, которая не была характерна для периода правления на острове Эйрика, появившись в Исландии и Гренландии только в XII веке. Удивительно, но найденные археологами в Гренландии руины церквей показывают, что они являлись копией аналогичных строений на Шетландских островах, а не в Исландии. Только первый период жизни поселения (о котором мы можем судить только на основании литературных источников) относится к эпохе викингов, да и то только ко времени ее завершения. Более поздняя трогательная история развития острова, которая оставила нам богатый археологический материал, является частью средневековой истории Скандинавии.

Америка. От Америки исландские поселения в Гренландии расположены не очень далеко, во всяком случае, на меньшем расстоянии, которое проходили хавскипы (морские суда) по прямому пути от Бергена до Гренландии, являвшегося для них довольно обычным маршрутом. Тем не менее на территории Американского континента викинги еще долгое время не основывали постоянного поселения, поскольку главная трудность заключалась не в том, чтобы заселить свободные земли, но в том, чтобы отвоевать ее у местного населения, а для осуществления последнего колонисты не обладали необходимой численностью. Тем не менее путешествие в Винланд на некоторое время стало великой экспедицией для гренландцев, а их мечтой — колонизация новой богатой страны. Истории об этих путешествиях передавались из поколения в поколение до тех пор, пока не были записаны, по-видимому, пример но в 1200 году. Мы встречаем такие описания в двух сагах, «Саге об Эйрике Рыжем» (в Хаук-сбуке) и «Саге о гренландцах» (в Флатейярбуке), которые признаны наиболее достоверными.

Подробности этих путешествий должны были подвергаться некоторым изменениям в длительном процессе устной передачи сведений, поэтому не следует полагаться на описание деталей в этих историях. Такие детали, как, например, описание диких виноградников Винланда, пьянивших человека, очевидно, были добавлены для украшения в оригинальный текст, но представление о том, что некоторые викинги-путешественники достигали берегов Северной Америки, является доказанным. К несчастью, археологический материал, который использовался для его подтверждения, часто был либо надуманным, либо ошибочным.

В путешествии из Исландии в Гренландию Бьярни Херюльфссон после трехдневного плавания оказался в тумане и высадился на плоской и лесистой земле, которая, как он полагал, не могла быть Гренландией. Он повернул и после двух дней пути снова высадился в другом месте, которое также не являлось Гренландией. Три дня спустя он заметил скалистую и негостеприимную землю. Пройдя вдоль ее побережья, он обнаружил, что это остров, но тоже не Гренландия. Четырьмя днями позже, отказавшись пристать к другим землям, Бьярни и его команда наконец-то прибыли в Гренландию. Трудно понять, как сухое и равнодушное описание путешествия, составленное, очевидно, осторожным или даже ограниченным моряком, могло восприниматься как фантастическое легендарное заявление. Интересно отметить, что современники осуждали его впоследствии за отсутствие любознательности в отношении открытых им новых земель.

В 986 году Лейф Эйрикссон (сын основателя гренландской колонии) приобрел корабль Бьярни (который, как можно представить, был очень прочным кораблем типа хавскипа) и отплыл с командой в 35 человек, чтобы найти описанные земли. Тот факт, что он в точности повторил путь Бьярни в обратной последовательности, доказывает, что Бьярни довольно хорошо представлял район, в котором побывал, и после того как туман рассеялся, даже смог вернуться назад в Гренландию, хотя не знал, что между ними находилось множество других земель. Скалистый берег был назван Хеллюландом, или «каменной землей», а берег, покрытый лесами, — Маркландом, или «лесной землей». Люди Лейфа остались на зиму на юге во фьорде, где водился лосось, превосходивший по размерам гренландского, а трава росла всю зиму. На открытой ими земле скандинавы также нашли виноградники. Вопрос, насколько далеко на юг продвинулась экспедиция Лейфа Эйрикссона, вызвал среди исследователей большую дискуссию. В настоящее время лосось на Американском побережье не заходит южнее 41 ° северной широты, а виноградники не растут севернее 42°. Если мы предположим, что астрономическое наблюдение Лейфа о том, что «солнце было над горизонтом в точке «эйкт» и точке «дагмал», означало широту «60° на юго-запад», то оно должно соответствовать 37° северной широты, на которой находится Чесапикский залив на побережье Вирджинии. Ошибка в описании только на 14 минут во времени (или со стороны Лейфа, или с нашей стороны вследствие неправильного представления измерения «эйкт») изменяет местоположение команды Лейфа на 4° к северу. В связи с этим необходимо заключить, что Винланд мог находиться где-то вблизи современного Бостона.

По возвращении Лейфа в Гренландию его брат Торвальд проявил интерес к новым землям. Корабль Бьярни был снаряжен еще для одного путешествия в Винланд с его третьим владельцем и командой в 30 человек. Возможно, именно благодаря тому, что после плавания Лейфа местоположение Винланда оказалось точно обозначено (и в этом нет ничего необычного), Торвальд поплыл прямо в Винланд, и сага даже не комментирует данное обстоятельство. Новые поселенцы прожили там два года, пока Торвальд не был убит после первого контакта со «скрелингами» (аборигенами). Его похоронили на новой земле, один крест был возведен у его головы, а другой — у ног. Ясно, что он намеревался окончательно обосноваться в Винланде; к тому же предыдущие экспедиции не встретили местных жителей. Команда, путешествовавшая с ним, возвратилась в Гренландию, а старый корабль, который доставил в свое время Бьярни, Лейфа и Торвальда в Винланд, вновь был подготовлен Для своего последнего плавания под управлением Торстейнна, стремившегося вернуть тело своего брата Торвальда на родину, однако безуспешно. Команда Торстейнна вернулась после блужданий по морю в течение всего лета, даже не найдя пути к Винланду.

Следующая экспедиция в Винланд, о которой нам известно из источников, была самой грандиозной. Она ставила целью найти новые удаленные земли и колонизовать их. Возглавил экспедицию Торфинн Карлсефни, исландец из Рейнина в Скагафьорде. Он выплыл на двух кораблях (сорок человек в каждом) к Эйриксфьорду в Гренландии летом и взял в жены прекрасную Гудрид, представительницу второго поколения эмигрантов из Исландии. В течение зимы, когда они поженились, в Гренландии состоялся обстоятельный разговор относительно путешествия к Винланду Доброму, и летом они, снарядив три корабля, команду которых составили сто шестьдесят человек, последовали маршрутом Лейфа Эйрикссона на запад. Сага говорит о большом темноволосом язычнике по имени Торхалль (и передает некоторые его стихи), который сопровождал Тор-финна в Хеллюланд и Маркланд, но оставил его в Страумфьорде и поплыл назад, в то время как Торфинн продолжил путь на юг. После длительного плавания они подошли к устью реки, которая образовывала озеро и затем впадала в океан. Вне устья лежали огромные острова, поэтому корабли могли войти в реку только во время высокой воды. Когда они поднялись вверх по реке, то нашли плодородную землю с диким маисом и виноградом и реку, полную рыбы. Норманнам только нужно было вырыть ямы на отмели, так чтобы они оказывались скрыты во время прилива для ловли в них палтуса, когда приходило время малой воды. Скандинавы остались в Винланде на месяц, к тому же они были обеспечены провизией: леса оказались богаты дичью, а также с ними был вывезенный из Гренландии скот.

Однажды утром они увидели девять кожаных лодок, люди на которых размахивали прутьями, убеждая в мирных намерениях. Скандинавы двинулись к ним навстречу с белыми щитами — символами мира. Люди, приплывшие в лодках, были маленькими и безобразными, с нечесаными волосами, большими глазами и широкоскулыми. Они сошли на берег, на котором постояли некоторое время, при этом казались очень удивленными, а затем отплыли прочь.

Зимы на Американском континенте были мягкими, поэтому скот можно было оставлять на пастбище. В начале весны прибыл целый флот кожаных лодок, и между индейцами, которые стремились купить красную одежду в обмен за меха, и скандинавами началась торговля. Однако Карлсефни запретил продажу мечей и копий индейцам. Припасы крашеных тканей, которые были у скандинавов, быстро подошли к концу, так как торговля шла очень оживленно, и материя, шедшая на продажу, разрезалась даже на маленькие части. Здесь необходимо напомнить читателю о скандинавских

купцах на Ближнем Востоке (там они были продавцами мехов), торговавших с арабами за куски шелка. К несчастью, один из быков Кар-лсефни, впав в бешенство, выбежал из леса, чем напугал индейцев, которые восприняли происшествие как плохое предзнаменование и скрылись. Спустя три дня они появились в лагере норманнов в большом количестве и размахивали палками. Люди Карлсефни, взяв красные щиты, двинулись на них. Произошло сражение, и сага с большой точностью описывает индейский обычай использования длинных палок с привязанным к его концу камнем, который помещали в свиной желудок, чтобы поражать врага. Данное оружие, насколько нам известно, использовали позднее индейцы алгонкины в Новой Англии и называли его «голова дьявола». Хотя камень был зашит в свежую кожу, он крепко прикреплялся к палке, высушивался и затем раскрашивался, превращаясь в изображение некой ужасной морды. Действительно, для метания или стрельбы по кожаным лодкам это оружие должно было быть достаточно эффективным.

Поселенцы поняли, что рано или поздно им придется отказаться от мысли прочно обосноваться на новых землях Винланда, и вернулись в Страумфьорд, где провели третью зиму, после которой окончательно возвратились в Гренландию. Естественно, что в замкнутой и небогатой на события общине гренландцев, великая экспедиция Карлсефни в Винланд, во главе ста шестидесяти человек, должна была воспри-

ниматься как великое приключение, которое предоставило своим участникам много возможностей оставить впечатляющие истории. Когда происходившие на американском континенте события были оформлены в сагу, событийная канва ничуть не пострадала в письменном изложении, хотя совершенно очевидным представляется то, что сага была составлена из рассказов многих различных авторов. Однако нельзя сомневаться, что, во всяком случае, ее главная сюжетная линия представляет действительные события, хотя некоторые небольшие детали, описанные в саге, скорее всего, просто выдумка. Данную сагу можно назвать настоящей сагой о «территориальном захвате», которая, возможно, является наиболее выразительным произведением этого ряда во всей норвежской литературе, но, к несчастью, она едва ли помогает нам определить точное нахождение Винланда. Подробности о маисе, виноградной лозе, мягкой зиме и другие детали саги могут быть приняты как свидетельства, оставленные в описании Винланда Лейфом Эйрикссоном. Кроме того, некоторые факты, такие как, например, встреча с индейцами, тактика их боя и отступление скандинавов, говорят о реальном опыте норманнов, побывавших в Америке. Тем не менее сага не лишена некоторых внутренних противоречий (сведения о зимнем пастбище и упоминания о следующем лете не согласуются с более поздними частями саги, упоминавшими, что Карлсефни только несколько месяцев был на юге и что он никогда не зимовал там).

Видимо, данный факт объясняется тем, что различные описания путешественников были объединены, в результате чего и появилось такое художественное произведение, как сага о Карлсефни.

Совершенно ясно, что экспедиция Карлсефни не стала последним путешествием скандинавов к Винланду и Маркланду. Во многих источниках мы находим некоторые случайные упоминания о Винланде и лесистом Маркланде. Исландские хроники рассказывают, что епископ Гренландии, Зйрик Гнупссон стремился разыскать Винланд в 1121 году, но, очевидно, так и не вернулся обратно. Возможно, он отправился в качестве миссионера к скрелингам: однако путешествие епископа свидетельствует о том, что довольно полные данные о местоположении Винланда были сохранены норманнами и спустя столетие после путешествия Лейфа Эйрикссона. Тем не менее если экспедиция епископа и ставила целью осуществить колонизацию Винланда, то она была слишком запоздалой, поскольку благоприятные условия для проведения подобного предприятия остались в прошлом. Но не оставившие яркого следа в истории гренландцы продолжали получать строевой лес из Маркланда, который находился к ним намного ближе, чем Норвегия. Погребальные камеры Херюльфснеса сделаны из больших сосновых, еловых или лиственных досок; а лиственница, конечно, ввозилась не из Норвегии. Можно, конечно, предположить, что жители Гренландии собирали плавник, но в то время, когда существовали регулярные поездки между островом и Европой, представляется вполне вероятным, что гренландцами также сравнительно часто предпринимались короткие путешествия в Маркланд.

Глава 6
Искусство эпохи викингов


На сегодняшний день об искусстве викингов нам известно все еще очень мало. Судить о нем, так же как и о ремесле этого периода, мы можем на основании многочисленных находок оружия, украшений и других предметов, большинство из которых выполнены из металла и небольшая часть — из дерева. Но лишь немногие памятники искусства помогают определить художественные предпочтения населения и составить реальный портрет мастера эпохи викингов. Находки различных предметов, сделанные в Усеберге, очень важны, так как они относятся к переходному периоду между старой и новой эпохами, и многие черты, появившиеся на их грани, остались доминирующими и в искусстве викингов. Группа придворных художников, работавших в начале IX века, которых правители специально нанимали для создания различных произведений искусства (группа была всесторонне исследована замечательным ученым X. Шетелигом и названа им «вестфольдской школой»), включала представителей старого вендельского направления в искусстве, иными словами — тех, кто продолжил воплощать идеи «академического стиля», создав украшение для носа корабля в виде головы животного и оглоблю для саней или изготовив корму корабля с ахтерштевнем. Сила и вместе с тем изящность, воплотившиеся в голове льва, аккуратно воздвигнутой на «вытянутую шею», делают ее одним из шедевров искусства викингов. «Академик» выполняет это произведение, сохраняя первоначальную цельную форму материала в своем дизайне и оставляя небольшие пустые пространства между плетениями узора, тем самым создавая впечатление рельефного изображения. «Шею», возможно, могли раскрашивать, так как она никогда не покрывалась орнаментом, исключение составляет небольшое и незаконченное поле квадратиков с медальонами в ее нижней части, хотя возможно, что художник, вырезавший голову, следуя вкусам прошлой эпохи, умер, просто не успев окончить свою работу.

Стиль, который характеризует работу «мастера по изготовлению носа корабля», представляется одновременно более свободным и более убедительным с художественной точки зрения, возможно потому, что данный мастер должен был обрабатывать большую поверхность, к тому же длинную и узкую. Это вовсе не означает, что стиль «академика» однообразен и скучен: его орнамент, основанный на изображении птиц, симметричен только внешне, но не являлся таким полностью и никогда не выполнялся механически. Кроме того, поскольку мастер работал в старом стиле эпохи Вендель, он, очевидно, находился под влиянием тем, которые были распространены на Британских островах. В то же время «мастер по изготовлению носа корабля» уже потерял умение плавной и мягкой прорисовки линий узора, которое отличало «академика», и вырезал тела животных, оставляя их плоскими и не стремясь к рельефному изображению. Он вырезал обычных декоративных четвероногих животных, но для украшения внутренней части носа корабля мастер также использовал человеческую фигуру, которая встречается время от времени в искусстве периодов Великого переселения и Венделя. В верхней части носа корабля расположены выглядящие несколько обеспокоенными трое мужчин со стеклянными глазами, тела которых сохранили человеческую форму, видоизменяющуюся в нижней

части орнамента. Постепенно люди становятся похожими более на животных, руки которых цепко держат друг друга за различные части тела, бороду или волосы своих соседей. Подобные орнаменты, в особенности «хватающие мужчины», представляют новые течения в искусстве, которые способствовали подъему стиля, выработанного мастерами Усеберга. Однако нельзя утверждать, что «мастер по изготовлению носа корабля» являлся их изобретателем, так как он не всегда применял их, в целом оставаясь верным старому стилю. Он не использует, например, полосы в обрамлении узора, которые стали характерными чертами нового направления в орнаменте.

Возможно, самый древний предмет, найденный в Усеберге, это так называемые «сани Шетелига». В данном районе обнаружены три экземпляра богато орнаментированных саней, а одни — простой работы. Все они были снабжены съемной рамой (такой же, какую устанавливали на телеге для перевозки сена), чтобы закреплять перевозимый на них груз. Рамы не являлись непосредственными частями саней, к которым прикреплялись: в основном захоронения осуществлялись летом, поэтому, видимо, их просто достали из сарая, где хранили утварь, поскольку они пригодились. Каждый угол «саней Шетелига» украшен головой дикого льва, которую можно считать копией слегка переработанной формы классической головы льва, свойственной в этот период времени континентальному искусству. Боковые стороны саней разделялись лепными украшениями на два уровня, для каждого из которых был свойственен определенный орнамент. Под ними

обозначался еще один, с «животным узором», выполненным в более раннем стиле, напоминающим стиль «академика» и «мастера по изготовлению носа корабля». Первоначально сани были выкрашены (их постромки обнаружили во время раскопок) в черный цвет. Они ярко представляют особенности исследуемой нами школы в искусстве рубежа эпох, так как демонстрируют два типа мотивов в орнаменте. Один из них пришел к скандинавским мастерам от художников периода каролин-гов, а другой («звериный орнамент») — всегда был традиционным образцом норманнского стиля. Однако объединение этих мотивов в узорах на санях нельзя считать особенно искусным.

Столбик с резьбой в виде голов животных, относящийся к каролингскому периоду, хороший пример удачного слияния мотивов, который был признан развитой формой стиля, созданного в Усеберге. Поверхность столбика была разделена обрамлениями из полос, которые заполнялись медальонами с маленькими животными, цепляющимися когтями за все, что можно ухватить. Отличие становящегося нового стиля в искусстве викингов от прежнего заключалось не только в том, что изящество «змеиного орнамента» эпохи Вен-7 дель сменил напряженный и мощный образ зверя, но прежде всего в том, что теперь мастер не оставлял незаполненных поверхностей, отдавая предпочтение прорисовке сложного, запутанного и высокого рельефа. Однако он не оставил нам возможности охватить взглядом и представить форму рисунка целиком, что было возможно в случае с исследованием предметов искусства, созданных «академиком». Наиболее развитые примеры нового стиля X. Шетелиг обозначил термином «барокко», развитие которого возможно понять, исследуя три фрагмента, найденные в Усеберге. Первый фрагмент — это столбик с изображением головы животного. Вариации, которые могут быть свойственны только уверенному в себе мастеру, в выполнении орнамента с использованием полос, четвероногих животных и птиц явно противоречат друг другу, не создавая полного впечатления. В обработке оглоблей для саней вкус создателя представлен более очевидно, а композиция — яснее, но в изготовлении второго столбика с головой животного он подвергся искушению продемонстрировать свои великие достижения в технике исполнения орнамента, чем перегрузил работу. «Мастер барокко», должно быть, являлся одним из влиятельных художников, которые сформировали первое независимое направление в орнаменте эпохи викингов, иными словами, усебергский рисунок или стиль «хватающих животных». Было бы неверно представлять его непосредственным продолжением стиля «академика»: на самом деле два столбика, изготовленные «мастером барокко», не очень хорошо сохранились, так как, видимо, часто использовались, в то время как предметы, выполненные в «академическом стиле», — дошли до нас в достаточно хорошем состоянии (хотя, может быть, изделие, на которое мы ссылаемся в данном случае, просто не было доведено до конца мастером). Возможность дать четкую датировку десяти представленным художникам очень ограничена, так как исследованный учеными корабль, сохранивший различные орнаменты, находился в использовании какое-то время до того, как попал в захоронение, о чем свидетельствует его изношенный киль; но в то время как орнамент над ватерлинией несколько потрепан, под ней он сохранился настолько превосходно, что создается впечатление, что он был вырезан только вчера.

За пределами Вестфольда только Готланд предоставляет исследователям достаточно хороший материал (небольшие изделия из бронзы), на основании которого можно судить о личности конкретных художников, живших в IX веке. Однако два мастера, работы которых мы находим в Броа в Халле, расположенных в центре Готланда (возможно место поселения большой семьи), показывают, что они не зависели от ранних традиций в выполнении орнамента, как «академик» из «Вестфольдской школы», но были более ориентированы на стиль работы «мастера по изготовлению носа корабля». Бронзовые металлические скрепления сбруи, украшенные медвежьими головами и телами, установленными на месте старых ободов, — пример подобного подхода, хотя они также сохранили некоторую ритмичность линий, свойственную более раннему стилю. Некоторые предметы сбруи оформлялись в форме головы льва, другие украшались большими рельефными масками животных. Тем не менее их орнамент сохранил разделение рисунка на отдельные уровни полосами и хорошо выполнен. Кроме того, видно, что, так же как изделию «мастера барокко» из Усеберга, работе этого художника свойственен определенный избыток деталей. Видимо, мастер привык работать с большим масштабом, и если не являлся сам опытным резчиком по дереву (что представляется наиболее вероятным, судя по некоторым деталям узора), он проявил большую разносторонность в выборе техники, копируя некоторые приемы других выдающихся резчиков по дереву своего времени. Однако ни он, ни художник, изготовивший большую бронзовую фибулу, не оказали решающего воздействия на формирование стилистических предпочтений более позднего времени.

Узор на фибуле из Броа представляет как ранний традиционный «звериный стиль», так и два новых вида рисунка. «Хватающий зверь» изображен в одном или двух полях, разделенных орнаментальными полосами, в то время как узор, выполненный на задней стороне фибулы, свидетельствует об индивидуальном стиле мастера. Образы львов, свойственных периоду Каролингов и ставших широко распространенной темой в искусстве Скандинавии, полностью заполняют неровную форму поверхности фибулы, а стремление мастера как-то адаптировать их к ней придало им фантастический вид. Черты прежнего стиля воплотились в форме львиных голов. На обратной стороне художник поместил в нижнюю часть фибулы двух геральдически расположенных птиц, чьи головы, соединенные вместе, образовывали большую маску. Птицы выполнены простым линейным рисунком без прорисовки внутренних контуров, что могло бы создать рельефное изображение. В целом его исполнение очень сильно напоминает украшения и рисунки, создававшиеся в рукописях. Человека, изготовившего фибулу, найденную в Броа, нельзя назвать великим художником, но его работа важна для нас, поскольку ясно свидетельствует, как гордый лев континентального стиля был воспринят скандинавскими мастерами, жившими на Готланде в начале IX века, и каким изменениям он подвергся в процессе адаптации.

Другой предмет готландской работы — меч, найденный в Ристимяки (Финляндия), более изящен в отличие от фибулы из Броа. Он показывает, что адаптация птиц континентального стиля к местному не была сопряжена с какими-либо трудностями, в то время как лев в целом сохранил свой традиционный образ силы и напряжения.

Наиболее развитые и законченные формы этого стиля представляет рукоять меча, обнаруженного в Стура Ихре в приходе Хелльви. Здесь мы находим величественного льва с птичьей головой, составленной из трех медальонов, выполненных в местном стиле. Рукоять меча также интересна из-за своего отчеканенного орнамента — техники, которую использовали только на Готланде.

Художники Готланда, жившие на грани смены эпох, возможно, в большей степени стремились сохранить ранний и традиционный стиль, нежели представители «вестфольдской школы», создавшие новые направления в искусстве. Мастера Готланда использовали в выполнении орнамента новые темы, которые частично совпадали с популярной у «вестфольдской группы» тематикой, но не были свободны от старых приемов и техник, в связи с чем созданное ими направление в изготовлении различных предметов искусства не просуществовало длительное время. Новый стиль «хватающего зверя» — ранний усебергский стиль — появляется в работах, найденных на Готланде, будучи полностью заимствованным у мастеров Усеберга. Художники острова не внесли новых идей и не развили его, поэтому в представленных ими работах ощущается некая незавершенность в сравнении с тем творческим подходом к переработке и адаптации тем, сложившихся в других культурах; этот поход продемонстрировали мастера из Усеберга, и он стал неотъемлемой частью местного культурного развития.

В резьбе по дереву, представленной предметами, найденными в Усеберге, а также небольшими бронзовыми изделиями с орнаментом «хватающих животных», чувствуется мощь и почти магическое напряжение, которые отличают их как от стиля эпохи Вендель, так и от последующих стилей. Исследователи полагают, что звериные головы, созданные мастерами Усеберга, должны были выглядеть угрожающе, и художники стремились найти подходящие средства, чтобы изобразить угрозу. Видимо, это справедливое утверждение, так как раннее исландское законодательство (закон Ульфльота) требовало от подходящих к берегам Исландии кораблей снимать со штевней угрожающие звериные головы, чтобы те не распугали добрых духов-хранителей страны. В любом случае можно с уверенностью говорить, что некоторые из голов зверей, изготовленных в Усеберге, были созданы с целью отпугивать если даже не людей, то наверняка злых духов, что привело к некоторому изменению «звериного орнамента», сложившегося в искусстве эпохи Каролингов и воспринятого усебергскими мастерами. Однако для художников, работавших с большими масштабами в усебергском стиле, такие небольшие, но выполненные весьма искусно предметы, как пряжки или манускрипты не могли стать источниками вдохновения. Несомненно, что мастера приобретали непосредственный опыт в изготовлении предметов мебели и скульптуры, основываясь если и не на натуралистическом изображении животного, сложившемся в континентальном искусстве, то в любом случае на некоторой его упрощенной версии, представленной северными провинциями каролингской империи. Британские острова также можно рассматривать как источник вдохновения для скандинавских художников, так как вопрос о происхождении стиля «хватающего животного» еще не получил удовлетворительного объяснения. Рассматриваемое в отдельности изображение зверя еще не составляет стиль, оно представляет только мотив, с которым можно работать в достаточно произвольной манере, поэтому мастер, создававший голову животного в каролингском стиле, воспринимал ее как объект для дальнейшей стилизации, для плотного заполнения пространства изделия, что не требовало систематического группирования образов в орнаменте. «Мастер барокко» более стремился адаптировать новый мотив к традиционным предпочтениям в искусстве, сделать его основой в организации орнамента, и именно такой подход сыграл решающую роль в последующем развитии стиля.

Относящиеся к более позднему времени ладьи, обнаруженные в Гокстаде, Туне и Борре, оказались в гораздо более фрагментарном состоянии, но некоторые характерные черты, сохранившиеся в оформлении кораблей, позволяют проследить линию развития нового стиля. Оконечности конька шатра в виде звериных голов на ладье из Гокстада имеют сходство с львиными головами, украшавшими ложе, обнаруженное в Усеберге. Однако они длиннее, с большими заостренными ушами и вытянутым вниз языком. Глаза льва очень круглые без прорисовки разреза глаз. Эта черта была обычной для ирландского и североанглийского искусства и предполагает, что мастер, который вырезал ложе из Усеберга и оформлял штевень и борты на ладье, имел хорошее представление об этом искусстве. Краска, которой покрывали голову зверя, также должна была играть важную роль в создании максимального эффекта как в изображении плоских голов льва на ладье из Гокстада, так и тех, что были найдены в Усеберге. Мастер из Гокстада использовал в основном черный и желтый цвета, редко — красный. Большие головы животных украшались орнаментированной лентой из узлов, установленной вокруг их шеи, которая напоминает восточные растительные узоры (завитки).

На румпеле корабля из Гокстада мы находим такую же голову, как на борту корабля, хотя более круглую. По рациональным причинам у нее нет заостренных ушей, которые заслоняли бы обзор кормчему. Большая человеческая маска, которая была выполнена в усебергском орнаменте, например на оглобле саней, декорированных «мастером барокко», повторяется в Гокстаде на маленьких кораблях. Она, подобно головам животных на борту корабля, свидетельствует о дальнейшем развитии орнамента, выразившегося в более свободном подходе к распределению места для создания рисунка, обрамляющего маску. Она также свидетельствует о развитии местных традиций, подвергшихся, однако, значительным изменениям с X века, в то время как мастера, изготовившего ладью из Гокстада и украсившего ее традиционными орнаментами, напротив, можно считать более точным в следовании местной традиции. В качестве примера приведем Два круговых орнамента. Один изображает наездника, другой — льва, которые, хотя и без сомнения северного происхождения, все равно признаны точными копиями с английских оригиналов. Эти произведения — чистая живопись, создавая которую мастера не уделили внимания орнаментальному рисунку, что также характерно для ткацких изделий, изготавливавшихся в Усеберге.

Стиль оформления королевских курганов, обнаруженных в местечке Борре, от которого он и получил свое название, где найдены характерные закрученные кольца с изображением животных с кошачьеподобной головой, с тщательно вырезанным лицом и с цепкими когтями, демонстрирует дальнейшее развитие усебергского стиля. Плоская голова животного, выполненная на удилах, найденных в захоронении, того же происхождения, что и головы на ложе из Усеберга. Новым здесь является комбинация кошачьеподобного лица с плетеным орнаментом, формирующим цепь в виде кольца, в которой оставляли небольшие треугольнички, украшавшиеся полосами, состоявшими из трех или четырех линий. Ленты, создававшие плетение, были составлены из двойных линий, которые перекрестно заштриховывались, возможно чтобы имитировать филигранную работу. С конца IX века до середины X века данный стиль получил широкое распространение в Норвегии и Швеции и в меньшей степени — в Дании. Мастера особенно часто использовали его при выполнении простой работы, и при этом довольно редко — на высококачественном материале. В целом скандинавское искусство очень часто подвергалось сильному влиянию иностранного стиля. Когда в середине X века или несколько позднее датский стиль Еллинг принял свою окончательную форму, он находился под значительным влиянием Англии, в которой скандинавские поселенцы создали и развили свое собственное искусство, так называемый английский стиль Еллинге. Некоторые его черты — голова зверя, изображаемая в профиль с короткой мордой и длинной бородкой, а также переплетающиеся друг с другом полосы, плотно заполняющие свободное пространство камня, на котором вырезались. Ранние примеры этого направления в создании орнамента относятся уже ко времени появления усебергского стиля и, без сомнения, являются скандинавскими по происхождению. Лучшие примеры различных предметов искусства, выполненных в стиле Борре, но одновременно представляющих и некоторые черты стиля Еллинг, — это золотая шпора и украшенный ремень из Реда вблизи Берне в Эст-фольде (Норвегия). Орнамент на изделиях был создан с использованием мастером техники филиграни, а изящное варьирование толщины нити и размера нанизанной на нее бусины подчеркивает узор, образуя цепь в форме кольца с рядами птичьих голов, изображенных в профиль. Художник выполнил рисунок в высоком рельефе, создавая впечатление практически «высверленного» орнамента, что явственно свидетельствует о его знакомстве со стилем, в котором работал усебергский «мастер барокко».

Коллекция небольших бронзовых украшений из захоронений в Борре незначительна, но она демонстрирует исследователям индивидуальный подход мастера к обработке тем изображений и в обращении с ними; эта коллекция напоминает об аналогичных предметах, найденных в Усеберге. Несомненно, что в их производство была вовлечена целая школа художников, привносящих различные идеи в свою работу. Родиной данного стиля стала Норвегия, не считая типичного орнамента, формирующего цепь в виде кольца (так называемая «плетенка»), который постепенно развился из предшествующего усебергского стиля. Именно ярко проявившаяся индивидуальность художников, работающих в этом направлении (в Усеберге или в Борре), в подходе к обработке некоторых тем затрудняет определение перехода от стиля Борре к стилю Еллинге. Такая ситуация также объясняет, почему стиль Борре, представленный изделиями превосходной работы, широко используется в это время при создании разнообразных масок. Переход между Борре и Еллингом также неясен из-за того, что северные английские стили, которые выступили столь важным фактором в формировании стиля Еллинг, в свою очередь поколениями влияли на развитие стиля Борре.

За пределами Норвегии практически невозможно встретить предметы искусства, отчетливо представляющие стиль Борре. Круглая серебряная фибула из Иердслеса, на Эланде, демонстрирует данный стиль в достаточно сжатой (и немного варварской, грубой) форме. В орнаменте фибулы доминируют четыре больших похожих на маски лица, с установленным между ними типичным двойным кольцом из животных, тела которых составлены из связок колец; по краям и между масками располагается плетеный узор в форме кольца; отдельные части изделия украшены инкрустированным орнаментом в технике черни. Таким образом, фибула включает в себя все черты, характеризующие стиль Борре.

В прямоугольных серебряных фибулах из Эдесхега в Эстеръетланде (часть клада датируется с помощью монет серединой X века) отчетливо выступает смесь элементов стилей. На них кольца установлены в ряд в середине и вдоль коротких сторон фибулы, сопровождаемые изображениями «тонких» животных в ее углах, что свидетельствует о связи с усеберг-ским направлением в искусстве орнамента. Головы животных довольно сильно стилизованы. Филигранная работа изящна и соотносится с той, что мы видим на большой серебряной фибуле из Экеторпа, в Нерке, изготовленной в одно с ней время. Стиль фибулы из Экеторпа (и даже в большей степени стиль, в котором выполнена появившаяся в то же время треугольная серебряная с чернью фибула из Эстра Херрестад в Сконе, обнаруженная в кладе, который можно датировать 925 годом) нельзя считать ярким примером стиля Борре. Тем не менее форма тел животных показывает связь с усебергским стилем, а звериные туловища, похожие на ленты, которые уплотнялись и сужались в нижней части орнамента, представляют развитие старых местных традиций.

Последние два орнамента свидетельствуют о становлении в X веке тенденций, приведших к формированию стиля Еллинге. К сожалению, до нас дошла лишь незначительная часть предметов искусства (в нашем распоряжении нет, например, ни единого архитектурного фрагмента, ни предмета мебели, ни работы монументального характера из Скандинавии в этот период времени), поэтому нет никакой возможности надеяться проследить ступени развития искусства в деталях. В Швеции в этот период времени не сложился культурный центр, который мог объединить художников и создать экономические условия для его процветания. Можно предположить, что купцы Бирки не были заинтересованы в производстве, основанном на местных художественных традициях: в их захоронениях можно найти определенное количество прекрасно выполненных работ, но обычно они полны изделий, привезенных из-за рубежа, и кажется, что «нувориш-купец», как правило, более интересовался показной роскошью, нежели качеством украшения.

В IX веке, насколько мы можем судить по ограниченным находкам, мастера Дании частично заимствовали и адаптировали каролингские элементы орнамента, такие как, например, изображения животных и аканта, они также частично заимствовали некоторые художественные идеи «вестфольдской школы», которая могла выполнять какое-то количество заказов, поступавших от датских правителей. Возрождение датского искусства относится к середине X века, и возможно, оно связано с деятельностью группы художников, работавших при дворе Харальда Синезубого или его отца после того, как тот объединил Данию, и традиции этой группы получили дальнейшее развитие при его наследниках: Свейне Вилобородом и Кнуте. Таким образом, получает объяснение появление нового импульса в развитии датского искусства в X веке и наличие тесной связи его, видимо, с Ютландией, хотя некоторые варианты нового направления в орнаменте были распространены и в южной Скандинавии. Политические условия, в которых развивался стиль Еллинге, неясны, но определенно на территории страны, давшей ему начало, существовало очень сильное германское влияние, в связи с чем нельзя исключать и возможность ее реальной оккупации германскими правителями. За пределами Дании часть датского королевства, расположенная в Йорке, сохраняла определенную независимость в законе и социальной организации после своего разгрома в 954 году, и контакт Дании с ней, по-видимому, поддерживался постоянно, в то время как сама Дания все более попадала под германское влияние.

Поразительной чертой датского искусства второй половины X века стало английское влияние. Серебряный кубок из кургана (обычно называемого могилой короля Горма и датируемого периодом развития стиля Еллинге) вызвал некоторые трудности, так как он вполне мог представлять потир (на кубке есть изображение гробницы), кроме того, он был найден с некоторыми фрагментами дискоса, восковых свечей и маленьким крестиком. Невероятно поэтому утверждение, что могила принадлежит языческому королю. Хотя данный кубок стоит в ряду наиболее ярких примеров работ в стиле Еллинге, украшение кубка скудно в концептуальном плане и исполнении.

Два набора лошадиной упряжи из Маммена и Селлестеда представляют интересный контраст. Упряжь из Маммена по орнаменту напоминает чашу, выполненную в стиле Еллинге, и не является работой выдающегося художника.

Композиция узора на ней «равнодушная», а исполнение небрежное, но показательное. Орнамент из Селлестеда представляет элегантное переплетение фигур восьми животных, где вместо стереотипных крест-накрест выгравированных звериных тел, типичных для многих незначительных работ в стиле Еллинге (включая названную выше чашу и конские упряжи из Маммена), тела животных разделены продольно с помощью имитации филигранной работы, при этом пространство между ней и контурами тел животных немного вогнуто, что служило весьма изящным способом сделать поверхность рисунка немного рельефной. Аналогичное искусное решение было принято мастером для плавного превращения птичьих крыльев в листья аканта в орнаменте. Большие головы животных на концах образовавшейся дуги иллюстрируют различный подход к созданию узора двумя художниками. Мастер из Маммена создал голову животного, которая прямо связана с континентальным искусством, т. е. со схематично украшенными поверхностями. Голова из Селлестеда свидетельствует о ином представлении мастера, который подверг образ зверя сильной стилизации, акцентируя внимание на значительных деталях: огромных глазах, высоких острых ушах, поднятой вверх мордочке, обнажавшей длинные угрожающие плотоядные зубы. Эта работа, таким образом, объединяет стиль Еллинге, представленный в Селлестеде, с более ранней традицией, сложившейся в Усеберге. Хотя могила, в которой найдены упряжи из Селлестеда, появилась в то же время, что и захоронение в Маммене — в середине X века, а обнаруженные в ней предметы искусства, очевидно, относятся к более раннему времени, нежели упряжь из Маммена, которая просто никогда не использовалась, все-таки неправильно относить различие в изображении животных на упряжи, отмеченное выше, к разнице в датировке. Только поскольку разные художники «вестфольдской школы» были более или менее одарены, более или менее независимы, нам приходится говорить о некоторых отличиях в выполнении ими работы по орнаменту. Изображение змеевидного узкого тела животного на упряжи из Селлестеда показывает те же признаки, что и большие звериные головы, — оба орнамента сохранили характерные и лучшие черты ранних скандинавских традиций в искусстве. Например, способ, с помощью которого мастер расширял тело изображаемого им животного или соединял вместе несколько тел, вырезая «длинную косу» между ними, а также две связанные друг с другом птичьи головки, установленные на вершине образовавшейся дуги, подтверждают это. Создатель упряжи из Селлестеда с технической точки зрения был превосходным мастером, но также и великим художником; он оказался способен гармонично объединять такие новые элементы, как пальметки и птичьи головы, со старыми. Создатель упряжи из Маммена работал более быстро — условно его можно назвать импрессионистом, но он, видимо, не сильно заботился о качестве своего изделия. Композиция, представленная им, несколько сумбурна, в ней господствуют грубо вырезанные изогнутые линии, создающие всевозможные пересечения, в то же время мастер в орнаменте использовал только те новые элементы, которые захватили его воображение. Примером этого является дракон, проглатывающий человека, за ними наблюдает епископ, что могло символизировать Иону и кита. Однако мастер не предпринял попытки соотнести изображаемую им сцену в целом со стилем.

Стиль Еллинге часто рассматривают как стиль, пришедший в Скандинавию из ирландского искусства. Однако иностранное влияние более очевидно прослеживается не в самых лучших его примерах, в которых отсутствуют выработанные местными мастерами традиции. В любом случае комбинация листа аканта со «звериным орнаментом» и свободно расположенными головами животных впервые встречается в ирландском искусстве в XI веке. В настоящее время признано, что стиль Еллинге развивался в скандинавских поселениях в северной Англии, хотя еще существуют разногласия в вопросе о доминирующих влияниях (норвежском и англосаксонском) на его становление, в то время как некоторые исследователи полагают, что он формировался исключительно в одном регионе, не подвергаясь стороннему влиянию (остров Мэн, Королевство Йорк). Художник Гаут, чью работу, обнаруженную на острове Мэн, мы упоминали (с. 100), не был изобретателем стиля Еллинге, который, в любом случае, появился в результате постепенной эволюции. Однако существуют различные взгляды на вопрос о стадии, на которой эксперименты таких несовершенных художников, как, например, из Мидлтона и Гиллинг Стоуне, привели в конце концов к формированию стиля Еллинге. Крест из Кирк Браддона является самым ярким примером стиля Еллинг из всех крестов, найденных на острове Мэн. Довольно любопытно, что примеры работы мастеров в стиле Еллинге по металлу в Англии практически не встречаются. Может быть, его рассматривали как довольно грубый стиль, более подходящий для украшения предметов монументального масштаба и церемониального использования «полуобращенными в христианство» викингами, в связи с чем английские мастера серебряных дел не обращали на него никакого внимания. В колониях в Шотландии он мог быть воспринят более серьезно: так, например, клад, датируемый серединой X века, найденный в Скайле на Оркнейских островах, представляет яркий и живой орнамент в стиле Еллинге на некоторых брошах в виде чертополоха.

Четкий угловой характер сплетения полос и двойные бороздки на них являются типичным образцом «островного стиля Еллинг», отличая его от тогдашнего искусства Скандинавии, с одной стороны, и южной Англии — с другой.

Название стиля произошло от потира (мы упоминали, что он был найден в так называемой могиле Короля Горма в Еллинге). Также в данном стиле был создан другой, более внушительных размеров памятник, установленный Харальдом Синезубым в честь его предков. Он 8 футов в высоту, представляет собой грубый пирамидальный гранитный блок, установление которого стало эпохальным событием. Техника плоскостного рельефа указывает, что орнамент выполнял мастер, привыкший работать с более мягким материалом. Был ли скульптор датчанином или его выписали из-за рубежа? Исследователи высказали предположение, что мастер происходил родом либо из района северной Англии или был даном, обосновавшимся в Англии и освоившим технику работы скульпторов, изготовивших кресты в Йоркшире. Большой камень, найденный в Еллинге, представляет что-то совершенно новое в скандинавском искусстве, но в то же время указывает на определенное скандинавское влияние, хотя стиль орнамента на нем не получил дальнейшего развития. Возможно, начальный импульс пришел из другого региона. Трудность поиска истоков заключается в том, что ни один существующий камень из королевства викингов в Йорке (на которых изображены ручные английские животные и которые характеризуются довольно тяжеловесным дизайном) не мог вдохновить мастера на создание орнамента с изображением мощного дикого льва, который свойственен стилю Еллинг. Кроме того, при создании манускрипта в южной Англии мастера часто использовали похожие сюжеты для своих рисунков, например завитки на львином хвосте, однако они не оставили «портретов» животных в стиле Еллинге. Некоторые исследователи поэтому искали истоки изображения льва, характеризующего данный стиль, либо на Востоке (с восточными львами можно соотнести лишь некоторые примеры, и конечно же, нельзя говорить о строгих параллелях) или в искусстве эпохи Отгонов. Ни один из памятников искусства, созданных в этот период, не подвергался столь масштабному обсуждению, и трудность в определении его истоков указывает на то, что мастер обладал яркой индивидуальностью, получив право поставить на свое изделие собственное клеймо. Возможно, для мастера главными сюжетами, которые необходимо было изобразить на камне, являлись как деятельность предков Харальда, так и сами подвиги Харальда и христианизация Дании и некоторые символы, например образ льва, уничтожающего змея, олицетворявшего зло, и образ Христа. Памятный камень, видимо, появился до 985 года (когда Харальд умер), но определенно после того, как он принял крещение между 953 и 965 годами. Если мы обратимся к ссылке в надписи на его подвиги (Суне Линдквист указал, что она, возможно, была добавлена вскоре после завершения основной работы по формированию орнамента на камне) и соотнесем ее со временем покорения всей Дании, что свидетельствует об изгнании из Хе-дебю германских правителей, тогда возможная дата установки камня ограничивается временным интервалом между 983 и 985 годами. Еще одна причина, из-за которой исследователи сталкиваются с трудностями в установлении источника происхождения данного камня в стиле Еллинге (и многих других камней этого периода) заключается в том, что большая часть иных художественных работ, в частности выполняемая в большом масштабе в это время резьба по дереву, не дошла до нас. Разделение пространства камня полосами, связанными в узлы в углах, и обрамление надписи отчетливо указывают на родство со скандинавской традицией; в качестве примера можно привести фибулу из Бирки.

Другой стиль, названный исследователями стилем Маммен, после того как в Ютландии, в Бьеррингхее, был найден инкрустированный золотом топор, появился в результате иностранного воздействия. Его яркие черты — обширное использование растительного мотива и большая отчетливость (рельефность) в адаптации рисунка к обрабатываемой поверхности материала, создающая ощущение контраста. Тела изображаемых животных или корни деревьев не имели определенной постоянной ширины, но становились либо шире, либо уже в соответствии с требованиями рисунка, а переплетения между ними и вокруг них образовывали разнообразные тонкие «щупальца». Лучшие произведения, выполненные в этом стиле, — шкатулки из Каммина и Бамберга и рукоятка меча из лосиного рога, найденная в Сигтуне. Многие новые черты (геральдически поставленные друг против друга птицы, лев, изображенный в профиль, но с повернутой анфас мордой) указывают на эклектизм, возникший в Результате контактов Скандинавии со столь обширной географической областью от Англии до Киева в 1000 году. Хотя наряду с изображением битвы льва со змеем, являющейся узнаваемым христианским символом, мы встречаем пугающие маски, которые представляют местную традицию, развившуюся в Усеберге; эти маски предназначались, чтобы распугивать злых духов. Камень с рунической надписью в Скерне в Ютландии усиливает их значение, сообщая о бедах, которые произойдут с тем, кто нарушит покой мертвого человека. Маски на камнях были ярко раскрашены и, без сомнения, представляли традиционные мотивы. Неудивительно, что они находятся в окружении крестов и изображений Христа. Можно сравнить шлем из Бенти Грэйндж, который относится ко времени обращения англосаксов, с христианским крестом с изображением вепря, и вспомнить о смешении на миддлтонском кресте сюжетов о христианском и языческом ритуалах захоронения. Интересно исследовать пятнадцатифутовый камень в Лунде, который не представляет никаких христианских традиций. «Торгисль, сын Эсге Бьернссона вырезал надпись на камне в честь своих братьев Олофа и Отта, могучих мужей этой земли». Орнамент на камне составлен из «цепляющихся» масок и «вооруженных» волков: на группе нескольких камней из Хуннестада, находящихся в настоящее время в Лунде, защитные письмена на них тянутся от креста до изображения колдуньи Хюррокин, едущей верхом на волке, используя в качестве поводьев змей.

Данные сюжеты подводят нас к 1000 году, что важно для понимания последующего развития искусства эпохи викингов, которое необходимо рассматривать на фоне исторического развития Скандинавии. Флоты викингов разоряли английское побережье более десяти лет и основали там большое поселение данов и норвежцев. В 1017 году Кнут стал королем всей Англии (в это время он уже был королем Норвегии и Дании). Норманнские колонисты, давно обосновавшиеся на Британских островах, получили новый импульс в развитии. Как и ранее, стиль Еллинге стал частью художественных традиций севера Англии, поэтому стилизация образов скандинавскими мастерами осуществлялась теперь на основных принципах английского искусства, одно из направлений которого было, или стало, чисто скандинавским. В Ирландии поражение норманнов в битве при Клон-тарфе в 1014 году привело к их изгнанию. Во главе страны встал Сигтрюгг Шелкобородый, который чеканил монеты в Дублине в течение последующих 20 лет. Очевидно, что раздор между различным претендентами на трон был менее разрушителен для развития государства, чем набеги викингов в предшествующее время. В монастырях были созданы условия для процветания искусства, в связи с чем интересно исследовать вопрос, как скандинавские стили либо влияли на него, либо адаптировались ирландскими монастырскими художниками.

Наиболее интересное развитие скандинавского искусства после 1000 года представляют камень Св. Павла, Манускрипт Псевдо-Кэдмо на (несмотря на то что Софус Мюллер отнес его к ирландскому влиянию) и Кэмбриджская университетская библиотечная Псалтырь (Ff. I. 23); последняя вызвала наибольшее количество вопросов. Несмотря на свое заурядное качество, она важна, так как указывает на скандинавские традиции. Ее орнамент представляет смешение аканта и драконьих голов «винчестерской школы» со скандинавскими чертами, такими как, например, изображение листа с одной или двумя удлиненными бороздками с загнутыми вверх завитками растений и удлиненными головами животных с глазами, похожими на драже и выдвинутыми вперед. Художник вполне мог быть скандинавом по происхождению, хотя и переписывал при этом английские рукописи. Растительный, с завитками, орнамент, расположенный в углах Камня Св. Павла, в форме, чуждой английскому искусству, впервые появляется сравнительно поздно в ирландской художественной традиции; его также можно встретить в Скандинавии в X веке. Он, возможно, основан на восточном растительном орнаменте. Однако главная черта нового стиля заключается не в декоративных мотивах (которые были в основном английскими), а в определенном виде их стилизации. Название, которое получило это направление в искусстве (стиль Рингерике), появилось в результате некоторой путаницы. Данный термин используют для наименования норвежского материала, который согласуется со стилем Маммен в Дании. Само название стилю дал красный песчаник из Хоула в Рингерике (юго-восточная Норвегия). Исследователи использовали его для обозначения серии памятников, выполненных в разных стилях и широко распространенных в Норвегии, в Халлингдале, Тотене, Хаделанде и самом Рингерике. Если говорить о растительном орнаменте, стиль Рингерике представляет только одну грань стиля Маммен. Деревья с перекрещенными стволами, изображенные на топоре из Маммена, повторяют орнамент на камнях, найденных в Ванге и Альстаде, и проводят связующую линию между предметами группы Рингерике, со шкатулкой из Каммина, а также с камнями, выставленными в настоящее время в музее Гилдхолл. На камнях представлены реалистичные художественные сцены, некоторые из них местного происхождения (например, сцена из истории Сигурда, убийцы Фафнира, на камне из Альстада), другие пришли из-за границы (например, изображение трех волхвов у яслей на камне из Дюнны).

Проведение сравнений между знаменитыми золотыми флюгерами из Хэггена в Норвегии и аналогичными предметами искусства, найденными в Кэллунге (Готланд) и Седерале (Хельсингланд), и также фрагментами флюгеров из Дании и Винчестера сопряжено с трудностями в определении локальных скандинавских стилей, развивавшихся в это время. Шестой флюгер из Гримста (район Стокгольма) сильно отличается по форме от других и, возможно, был создан по какому-то славянскому образцу; все остальные флюгеры, хотя они широко разбросаны по различным районам Скандинавии, являются идентичными не только по своей форме — треугольной, с одной изогнутой стороной, — но и по мотиву (часто изображалась борьба большого зверя со змеей, как на камне из Еллинге и камне святого Павла), и даже по исполнению (с применением штамповки, при этом на обратной стороне вырезались небольшие кружки, а очертания изображаемых тел животных оставались пустыми). Флюгер из Седерала выполнен с использованием техники сверления, его орнамент состоит из маленького животного, разделенного на две половины и расположенного на вершине флюгера. Индивидуальный стиль, продемонстрированный данными работами, говорит о том, что они все были изготовлены в одно и то же время для определенного мероприятия (возможно, для флота Кнута, готовившегося к вторжению в Англию, в котором принимали участие корабли со всего Севера), хотя с чисто стилистической точки зрения они отличаются друг от друга по разным параметрам. Из представленного ряда флюгер из Хэггена самый интересный; его орнамент составляет огромная птица, окруженная каймой из пальметок восточного происхождения, листья аканта сильно стилизованы, так что его вполне можно включить в «группу стиля Рингерике». На одной стороне флюгера из Кэллунга изображен роскошный акант, на другой — сильно стилизованный рисунок листьев аканта, представляющих древесный мотив, напоминающий орнамент на топоре из Маммена; художник из Седерала также объединил два типа аканта; и по стилю его орнамент напоминает узоры, вырезанные на большинстве рунических камней в Восточной Швеции. Животное, изображенное на данном флюгере, не похоже на других и обращено лицом к штырю, на который крепилось. Это создало трудности в формировании орнамента, которые художник пытался, но не смог преодолеть, помещая фигуры в двойную петлю. Исследуя представленные флюгеры, вполне возможно выделить в их орнаменте некоторые особые черты и сравнить их с английским, оттоновским или восточным искусством, но не существует такого искусства или направления в искусстве, с которым возможно было бы сравнить флюгеры в целом, в связи с чем с уверенностью можно сказать, что данная группа представляет исконно скандинавскую версию широко распространенных тем (таких как акант), которые часто использует.

В X веке восточная Швеция внесла небольшой вклад в развитие скандинавского искусства, насколько можно судить по дошедшему до нас археологическому материалу, но в XI веке на Готланде и в Упланде, т. е. в тех областях, где тремя столетиями ранее искусство эпохи Вендель достигло своей вершины, появился новый стиль, получивший название «стиль рунических камней». Многие из трех тысяч камней сохранили имена мастеров, работавших с ними, которых вполне можно считать самыми первыми художниками Севера, сумевшими избежать анонимности, если не говорить о Хлевагастире из Галлехуса, изготовившем рог, и Гауте, работавшем на Британских островах. Развитие этого стиля, наиболее индивидуального и элегантного, в эпоху викингов можно легко проследить, опираясь на дошедший до нас богатый материал. Без сомнения, данное направление в развитии искусства было связано с Данией. Орнамент, свойственный ему, довольно прост, так как часто состоял только из головы животного, которую помещали в конце рунической надписи. Иногда на камнях мы встречаем сюжеты из легенды о Сигурде, как например на камне в Рамсунде вблизи Эскил-стуны. Однако главной целью создания рунического камня являлась его памятная надпись, поэтому рисунок не был существенным и важным. На Готланде традиция установления памятных камней как монументов (без какой-либо надписи) возникла еще раньше, а когда люди начали возводить рунические камни, естественным было включать надпись в орнамент в сложившихся письменных художественных традициях, даже сохраняя при этом характерную форму камня, напоминающую гриб, свойственную более раннему времени. Но в целом стиль, в котором выполнялся орнамент, находился в зависимости от того, с какой периодичностью надпись украшалась завитками. Основные образцы рисунка на камне, например фигура, составленная из восьми и более частей, прорисовка мельчайших деталей глаз и усиков, конечно, представляют черты, общие для всех стилей эпохи викингов, однако четкая расстановка данных элементов рисунка стала независимым достижением этой школы. Она может несколько видоизменяться даже в работе одного и того же художника, если он выполнял заказы клиентов с различными вкусами, поэтому орнамент мог быть как богатым, так и простым, однако сохранял общий характер.

Одним из первых художников, создавших индивидуальный стиль, стал Асмунд Каресон, работавший до середины XI века в районе между Упсалой и Стокгольмом, но возможно, что он получил навыки практической работы в Англии, так как использовал английские модели орнамента. В этом же районе работали двое его более молодых современников, Фот и Олев; далее на запад прославились имена Лив-стена, Тидкюме и Балле, работавших в Вест-манланде, в юго-западном Упланде и Содер-манланде. Наиболее уверенным и изящным виртуозом в стиле был Фот; последним из великих художников стал Эпир, первоначальную силу и «свежесть» дизайна которого сменила виртуозность. Однако мы должны помнить, что многие предметы искусства, частью которого были также рунические камни, исчезли, оставив только орнаменты на небольших металлических предметах, которые нельзя отнести к определенному стилю. Более поздние находки, например церковь из Урнеса в Норвегии (по названию которой часто называют западные версии этого стиля), из Хемсе на Готланде и фрагменты изделий из Брогарпа в Сконе и Хьерринга в Дании, указывают на то, что работа по дереву была, как правило, работой с большим масштабом, и то, что стиль был действительно широко распространен. Воздвижение рунических камней происходило в XI веке на небольшой части огромной территории, и, таким образом, возможно, это приводит нас к ошибочному мнению о распространении стиля; но примечательно, что металлические предметы, изготовленные в соответствии с ним, находят по всей территории, на которую ступала нога скандинава.

Стиль Урнес с его невероятно элегантным, высотой в дюйм, рельефом и создающимися в результате этого «затемнениями», с его «узкими» животными и свернувшимися в спираль драконами является последней стадией в развитии «звериного орнамента» в искусстве Скандинавии. Оно, как видим, не отстоит далеко от романского стиля, и хотя напоминания об искусстве викингов мы можем неожиданно обнаружить в более позднем народном творчестве, оно уже сыграло свою роль в культурном развитии региона и уступило место победоносному общеевропейскому романскому стилю.

Краткий терминологический словарь
Морские термины


Азимут угол между плоскостью истинного меридиана места наблюдателя и вертикальной плоскостью, проходящей через данную точку на земной поверхности. Азимут отсчитывают от 0 до 360° по часовой стрелке.

Ахтерштевень кормовая оконечность корабля, являющаяся продолжением киля (носовая оконечность соответственно форштевень).

Бимс подпалубные поперечные балки; связи, обеспечивающие в силовом наборе корабля поддержание палубы и придание ей жесткости.

Кильблоки подпорки в виде горизонтальных брусьев, положенных друг на друга. Используются для постановки на них корабля.

Пелорус колонка, на которой укрепляется (в современных условиях — на карданном подвесе) картушка компаса.

Рангоут совокупность возвышающихся и выступающих частей верхней палубы корабля, на парусном судне служащих для крепления такелажа и парусов (применительно к судам эпохи викингов — мачты и реи).

Румпель рычаг, проходящий через вершину судового руля; посредством румпеля, который кормчий держал в руках, производилась перекладка руля.

Степсель, степс накладка на килевой балке, в отверстии которой крепилась нижняя оконечность мачты.

Траверз направление, перпендикулярное к курсу судна или к его диаметральной плоскости.

Фальшборт пояс обшивки судна, находящийся выше открытой палубы для ее ограждения и предотвращения заливания водой.

Шкив колесо в блоке с канавкой (кипом) по окружности.
Археологические и искусствоведческие термины

«Беовульф» (Beowulf) памятник древней англосаксонской эпической поэзии. В первой его части рассказывается, как дружинник короля геатов (гаутов, скандинавского племени в Южной Швеции) Беовульф освобождает Данию от чудовища — Гренделя. Во второй части Беовульф, правивший геатами 50 лет, убивает дракона, угрожавшего стране, но сам при этом героически погибает. Особенно ценно то, что отдельные персонажи «Беовульфа» могут быть соотнесены с историческими личностями Европы VI века (Хигелак — Клохилайх у Григория Турского в его «Истории франков»). Поэма сохранилась в единственной рукописи начала X века на древнеанглийском языке. В основу ее легли народные героические сказания VI века; в VIII—IX веках она подверглась обработке ученого книжника, внесшего в нее христианские элементы.

Борре поздний стиль эпохи викингов со своеобразными небольшими изображениями стилизованных животных, тяготеющих к заполнению геометрически организованного пространства.

Вальхалла (др.-сканд. Valhöll — чертог, «пиршественный зал» мертвых), в скандинавской мифологии — дворец верховного дружинного бога Одина, куда попадают после смерти павшие в битве воины (эйнхерии) и где они продолжают прежнюю героическую жизнь, сражаясь друг с другом, предаваясь чревоугодию и готовясь к последней схватке богов с хтоническими чудовищами.

Вендель (вендельская культура, культура Вендель) — историческая эпоха в Скандинавии (главным образом в Швеции VI-VIII веков), предшествующая эпохе викингов. Характеризуется углублением кризиса родового строя, наличием большого числа обычно не слишком значительных по размерам княжений локальных «малых конунгов», бурным генезисом дружин, группирующихся вокруг этих вождей, и началом массовых заморских походов — прежде всего в ареале Балтийского моря — походов, по всем параметрам уже подходящих под определение «походы викингов». Вендельское время оставляет богатую и самобытную культуру. Главные черты стиля вендельских украшений — обилие ленточных плетеных орнаментов и активное развитие мотива стилизованных до неузнаваемости голов животных; особенно часто изображались дикие вепри и хищные птицы.

Галлехусский рог — в XVII веке в Дании, в местечке Галлехус, были обнаружены два великолепных золотых рога для питья, украшенных весьма сложным антропо- и зооморфным орнаментом, смысл каковых украшений не вполне прояснен и сегодня (вероятно, они связаны с кельтскими и германскими мифологическими сюжетами). На одном из рогов имелась руническая надпись, позволяющая, в частности, датировать рог началом новой эры. Однако в дальнейшем, в результате кражи из Копенгагенского музея, рога были утрачены и в настоящее время сохранились лишь их графические изображения.

Галыитатт, шлъштатская культура — археологическая культура племен южной части Средней Европы в период раннего железного века (примерно 900-400 годы до н. э.) — кельтов и иллирийцев. Можно выделить две основных области распространения: восточную (Австрия, Югославия, Албания, отчасти Чехословакия) и западную (южная часть Германии, прирейнские департаменты Франции). Для каждого из этих локальных типов гальштатской культуры характерны особые формы погребального обряда. Жилища малоизучены, хорошо исследованы соляные копи, медные рудники, железоплавильные мастерские и кузницы. Характерные вещи: бронзовые и железные мечи с рукоятками в виде колокольчика или в виде дуги, обращенной вверх (т. н. антенна), кинжалы, топорики, ножи, железные и медные наконечники копий, бронзовые конические шлемы с широкими плоскими полями и с гребнями, панцири из отдельных бронзовых пластинок, нашивавшихся на кожу, разнообразной формы бронзовые сосуды, особого типа фибулы, сделанная от руки керамика, бусы из непрозрачного стекла, желтые с синими глазками. Искусство племен Г. К. было преимущественно прикладным и орнаментальным и тяготело к живописности, роскоши, изобилию декора; разнообразны украшения из бронзы, золота, стекла, кости, фибулы с привесками и фигурками зверей, бронзовые поясные бляхи с выбитым узором, керамические сосуды — желтые или красные, с полихромным, врезным или штампованным геометрическим орнаментом. Появилось и изобразительное искусство: надгробные стелы, статуэтки из глины и бронзы, украшавшие сосуды или составлявшие композицию (бронзовая колесница из Штретвега в Австрии со сценой жертвоприношения, 800-600 годы до н. э.); гравированные или тисненые фризы на глиняных сосудах, бронз, поясах и ведрах (ситулах) изображают пиры, празднества, воинов и земледельцев, шествия людей или зверей, поединки, сцены войны и охоты, религиозные ритуалы. На смену гальштатгу в западных районах в VI-V веках до н. э. приходит кельтская латенская культура.

Денло, область датского права — территория северовосточной Англии, в массовом порядке заселявшаяся в эпоху викингов скандинавскими (в основном датскими и норвежскими) колонистами. Скандинавское население превышало местное англосаксонское численностью, а сама область являлась плацдармом экспансии викингов на Британские острова и во Францию. По сей день здесь сохранились особенности в языке, антропологическом типе населения и топонимике.

«Длинный Змей» — флагманский корабль конунга норвежцев Олава Трюггвасона, на борту которого он пал в битве при Свельде («Битва трех королей») в 1000 году. Превышал своей длиной все корабли Скандинавии того времени.

Еллинге стиль — один из поздних стилей скандинавского искусства эпохи викингов, названный по местонахождению наиболее показательных памятников — Еллинге в Дании было древнейшим культовым местом, позднее органически вошедшим в число христианских святынь. Свойственны профильные изображения животных и людей с обилием внешних деталей (гривы, волосы, элементы одежды) и со своеобразными круглыми глазами.

Игровые доски — при раскопках поселений и погребений эпохи викингов часто обнаруживают фрагменты дощечек для настольных игр с соответствующей разметкой — обычно для игры в европейскую «мельницу», «таблут» и др.

Нафта — нефть, которую использовали на Востоке в военных целях как горючее вещество в морском бою, при осадах и т. д.

Погребения в деревянных камерах (Holzkammergra.be) — возникающие во второй половине эпохи викингов погребения воинов в своеобразных деревянных камерах-ящиках. Связываются с обычаем, существовавшим в специфической среде королевских дружинников — нового слоя общества.

Погребения в ладье — наиболее яркий и определяющий тип погребальной практики древней Скандинавии, когда погребение (как мужчин, так и женщин) совершалось на борту корабля с присовокуплением обычно богатого инвентаря — оружия, утвари, заупокойной пищи, принесенных в жертву животных и птиц и т. д. Было неразрывно связано с представлением о путешествии в мир иной по волнам на корабле и имело массу вариаций — ингумация, кремация вместе с кораблем, спуск корабля на воду с последующим его сожжением и т. д. Будучи в эпоху викингов неотъемлемым атрибутом знати, использование корабля транслировалось и в другие слои общества, при этом использовались как небольшие лодки, так и выложенные из камней контуры корабля.

Поля погребений, поля погребальных урн — общее название ряда археологических культур, данное по характерному признаку могильникам без насыпей, содержащим преимущественно остатки трупосожжений, обычно с захоронением праха в глиняных сосудах, поставленных на дно могилы. Культуры полей погребений возникли в бронзовом веке и существовали в течение длительного времени (свыше 1700 лет). Были распространены по всей Европе. В раннем железном веке в могильниках встречаются также погребения сожженного праха в ямках без урн и трупоположения. Распространение полей погребений не является результатом экспансии какого-либо одного народа или генетически связанных народов. По-видимому, этот обряд был принят этнически различными группами населения Европы. Предполагается, что культуры полей погребений в Испании и Британии принадлежали предкам кельтов. На территории Восточной Европы к этим культурам относятся пшевор-ская, зарубинецкая и черняховская культуры, две первые из которых, возможно, имели отношение к предкам древних славян.

Усебергский стиль — ранний стиль изобразительного искусства эпохи викингов, известный по многочисленным находкам из женского погребения в ладье на юге Норвегии. Основная особенность — обилие сюжетов, связанных с антропоморфными и (реже) зооморфными существами с вытаращенными глазами, которые хватают себя конечностями за причудливо переплетенные утонченные тела.

«Черные чужестранцы» — ирландок, «дубгалл» — наименование, данное в Ирландии датчанам, в отличие от «светлых чужестранцев» — «финнгалл» (норвежцев). Вероятно, было связано с цветом одежды.



Воспроизведено по изданию:

Хольгер Арбман. Викинги: Пер. с англ. Ерёминой Н. В. — СПб.: Издательская группа Евразия, 2003. — 320с., ил.

 

А. Я. Гуревич
                                                                       Викинги — легенда и реальность

В один из июньских дней 793 г. монахи монастыря на острове Линдисфарн, близ побережья Нортумбрии, увидели в море паруса. Появление корабля в этом открытом всем ветрам и бурям негостеприимном уголке Северо-Восточной Англии было редким событием. Вот уже более полутораста лет служители монастыря Линдисфарн, основанного ирландскими и шотландскими миссионерами, жили уединенно, в строгом аскетизме, проводя время в молитвах и хозяйственных занятиях. Их мирная жизнь была мало связана с событиями внешнего мира и не нарушалась ими. Поэтому при виде четырехугольных парусов приближавшихся к острову кораблей монахи не испытали большого волнения. Каковы же были их изумление и ужас, когда на берег сошли воины в кольчугах с боевыми топорами в руках. Просьбы о пощаде и мольбы, обращенные к Богу, не возымели действия: монастырь был разрушен и сожжен, драгоценные дароносицы и другие священные сосуды, одеяния священников и все имущество разграблены пришельцами, многие монахи убиты, другие захвачены в плен и увезены прочь от родных берегов. Линдисфарн, служивший в VII–VIII вв., подобно некоторым другим монастырям Северной Англии, важным очагом духовной жизни Западной Европы, перестал существовать.

Камень, воздвигнутый впоследствии в Линдисфарне, красноречиво повествует о пережитой монахами трагедии. На одной его стороне высечены склонившиеся перед крестом фигуры молящихся людей, на другой — идущие друг за другом воины с занесенными для смертельного удара боевыми топорами. В «Англосаксонской хронике», сообщающей о нападении язычников на «Божью церковь в Линдисфарне, которую они диким образом разрушили, прибегнув к грабежу и убийству», это событие изображено как одно из многих стихийных бедствий, посеявших страх среди жителей Нортумбрии: ему предшествовали такие ужасные предзнаменования, как ураганы, необычайные молнии, полеты огнедышащих драконов; вслед за Ними страну посетил голод. В следующем году участь Линдисфарна разделили монастыри в Ярроу и Вермуте. Затем подобным же набегам подверглись другие районы Англии, берега Шотландии, Ирландии, Уэльса.

Разгром церковных и культурных центров произвел глубокое впечатление на современников. Узнав о гибели монастыря в Линдисфарне, один из виднейших представителей «Каролингского возрождения», глава придворной Академии императора франков Карла Великого Алкуин усмотрел в ней Божью кару за грехи жителей Нортумбрии, среди которых, по его словам, одни погрязли в излишествах, а другие умирают от голода и холода, в то время как правители ведут неправедную жизнь и следят за своей прической и бородой больше, чем за соблюдением справедливости в стране. В нападении язычников Алкуин видел предзнаменование новых бедствий, напоминающих времена завоевания бриттов саксами. Он приводил прорицание библейского пророка Иеремии: «От севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли».

Действительно, пираты, нападавшие на британские берега, были выходцами с севера — из Скандинавии. Их нападения застали врасплох население Западной Европы. Завидев корабли под полосатыми или красными парусами с головами драконов и зверей на высоко вздымавшихся форштевнях, жители приморских районов Англии и Ирландии, Франции и Германии бросали дома и поля и спешили укрыться в лесах вместе со своим домашним скарбом и скотом. Замешкавшиеся погибали под ударами боевых топоров пришельцев или становились их пленниками. Вместе с награбленным имуществом их грузили на корабли и увозили на север. Все, что пираты не могли захватить с собой, уничтожалось: скот убивали, дома сжигали. Попытки оказать им сопротивление поначалу были безуспешны. Хорошо вооруженные бесстрашные северные воины, охваченные жаждой добычи и возглавляемые прославленными вождями, легко рассеивали неорганизованные толпы крестьян, отвыкших от военного дела и приученных обращаться скорее с плугом и граблями, чем с мечом и копьем. Постоянно враждовавшие между собой феодалы Западной Европы не могли объединиться для того, чтобы дать отпор дерзким грабителям. Ошеломленные жители стран, подвергавшихся нападениям норманнов — «северных людей», как их прозвали за Западе, долгое время оставались беззащитными перед этой угрозой и, подобно Алкуину, видели в ней Божью кару за грехи. Духовенство молилось: «Боже, избави нас от неистовства норманнов!» Но самые горячие мольбы ко Всевышнему, на которого в средние века неизменно возлагались надежды о спасении от всяческих напастей, не помогали. Именно к этому времени относится предсказание, приписываемое Карлу Великому, что северные пираты причинят великие бедствия последующим поколениям.
                                                                                                                        
 

Нападения норманнов с перерывами длились почти три столетия: с конца VIII до второй половины XI в. Во Франции «северные люди» были известны под именем норманнов, в Англии их звали датчанами, независимо от того, из Дании или Норвегии они приплывали на своих быстроходных кораблях. В Ирландии их называли финнгалл («светлые чужеземцы» — норвежцы) и дубгалл («темные чужеземцы» — датчане), в Германии — аскеманнами, в Византии — варангами, на Руси — варягами[1]. В самой же Скандинавии воинов, совершавших походы в другие страны, именовали викингами. Жители стран, подвергавшихся нападениям викингов, видели их обычно в кольчугах, с мечом или боевым топором в руках, грабящими и убивающими, уводящими в плен женщин и мужчин, жестокими и алчными, чуждыми христианству и милосердию. Такими описывали викингов западноевропейские хронисты. С такими чертами викинги и вошли в историю. Но исчерпывающа ли эта характеристика? Что представляли собой народы скандинавских стран, выходцы из которых столь долго сеяли по миру ужас и смерть? Каковы причины походов викингов? Какую роль сыграли эти походы в истории Европы и прежде всего в истории самих скандинавов?

О викингах историки судили лишь по словам их противников и жертв — средневековых монахов и других духовных лиц, которые не могли не сетовать на причиняемые ими разрушения, — ведь викинги были «нехристями»! Судить викингов последующим поколениям было легко — они молчали. Скандинавы эпохи викингов не оставили документов или хроник[2]. Рассказы о древних исландцах и норвежцах — саги — были записаны много позднее, в XIII в. Исландские песни о богах и героях литературоведы долго считали северными отголосками древнегерманского эпоса, а не памятниками скандинавской культуры. Вплоть до конца XIX в. ученые не могли заставить говорить курганы и камни, водруженные над могилами в Скандинавии и других странах, содержимое зарытых викингами кладов. Да и что изменили бы они в приговоре, вынесенном историей? Обилие монет, украшений, драгоценностей в северных кладах, видимо, могло лишь подтвердить вердикт: викинги — это грабители и насильники.

Одной из причин нападений норманнов историки считали слабость западноевропейских стран, вызванную их феодальной раздробленностью в IX и X вв., — воспользовавшись беззащитностью своих соседей, воинственные варвары нападали на них. Упрочение в XI в. королевской власти в Англии и других странах Запада положило конец этим разбойничьим набегам. Дала положительные результаты и неустанная миссионерская деятельность католического духовенства, проповедовавшего среди норманнов учение Христа: скандинавы крестились, принимали христианство, их походы прекратились.

Такое понимание проблемы викингов в истории средневековой Европы оставалось господствующим в науке вплоть до недавнего времени. Правда, среди части историков, в особенности скандинавских, бытовал и совершенно иной, романтический взгляд на деяния норманнов. Эти историки, впадая подчас в безудержное приукрашивание жизни отдаленных предков теперешних исландцев и датчан, норвежцев и шведов, видели в них сказочных витязей и героев, воплощавших всевозможные доблести. Но подобные воззрения внушали серьезным ученым большое недоверие[3].

Однако нужно отметить, что кое-кого из ученых, занимающихся историей викингов, смущало одно обстоятельство. Дело в том, что средневековые хронисты, описывая с великим сокрушением и негодованием нападения норманнских язычников и их губительные последствия, гораздо меньше возмущались войнами и усобицами, которые непрерывно вели в тот же самый период христианские государи, князья и другие феодалы. Больше того, эти хронисты без всякого возмущения и осуждения сообщали об «угодных Богу» крестовых походах католических князей и церкви против язычников — славян, прибалтов, мусульман и других народов! А ведь в этом свете «подвиги» норманнов отнюдь не выглядят чем-то исключительным: война, грабеж, истребление населения были повседневной действительностью Европы в раннее средневековье.

Чтобы составить научную, по возможности объективную картину походов викингов, необходимо изучить все исторические источники, не только те, которые относятся к странам, подвергавшимся норманнским нападениям, но и в особенности те, которые накоплены к настоящему времени в самой Скандинавии. Историками, археологами, нумизматами, искусствоведами, лингвистами, литературоведами и другими учеными за последние десятилетия собрано множество данных, на основе которых представляется возможным составить совершенно новую, более правильную характеристику скандинавов эпохи викингов.

                                                                                                                     

Сознание необходимости углубить представления об эпохе викингов и природе походов этих пиратов, военных наемников, купцов и колонистов возникло давно. «Наша прежняя историческая наука ограничивалась весьма расплывчатым и неопределенным представлением о смелых и воинственных викингах, мореходах и завоевателях, вооруженных с головы до ног и бороздивших моря от Ледовитого океана до Каспия на своих кораблях, украшенных резными звериными головами на носу. Этот эффектный образ «морского конунга», sækonungr, совершенно заслонял ту социальную среду, из которой вышел сам морской конунг, и те экономические условия, которые сложились у него на родине. За ним стоят те, кто пахали землю, косили сено, ловили рыбу и пасли скот, т. е. несли тот повседневный труд, на котором строилась вся вообще культура эпохи викингов и без которого были бы невозможны и сам обрисованный выше викинг, и его корабль, и все прочее; те, кто составляли его местное окружение на родине, куда он нередко возвращался после своих долгих и бурных поездок и приключений, его родичи, домашние, рабы и т. д., — окружение весьма сложное по своему социальному составу, и, наконец, те, кто шли с ним в поход, его дружина, его корабельщики, skipveriar, которые так же, как и он сам, не были какими-то абстрактными воинами и мореходами вообще, а вышли из определенной среды и не принимали участие в походах викингов во всяком случае не из одной любви к приключениям. Наша современная историческая наука, разумеется, не может удовлетвориться в отношении эпохи викингов прежней туманной романтикой»[4].

Эти слова были написаны более 60 лет назад одним из специалистов по истории Скандинавии. Но и по сей день в нашей литературе отсутствуют работы о викингах, которые могли бы покончить с романтическими и поверхностными представлениями о них. Эту цель ставит перед собой автор предлагаемой читателю книги.

Необходимо ближе познакомиться со скандинавским обществом эпохи викингов, с его развитием, материальной и духовной культурой скандинавов, выяснить ту роль, которую они играли в истории Европы в IX–XI вв. Норманнская проблема, как она обычно ставится в советской историографии, касается отношений населения Руси со скандинавами в раннее средневековье. Однако ее нельзя правильно решить, не учитывая того, что представляли из себя норманны, какова была культурная и общественно-экономическая жизнь на их родине. О пути «из варяг в греки» и о скандинавах на Руси у нас написано немало. Между тем вопрос о «викингах на Западе» совершенно не освещен в нашей литературе[5]. Поэтому в книге ему уделено больше внимания. Вследствие ограниченности ее объема проблема викингов не может быть рассмотрена с должной полнотой и многосторонностью. Задача книги — дать обзор и анализ нового, прежде всего археологического, материала по истории викингов, накопленного наукой за последние десятилетия, а также указать на некоторые вопросы, ждущие своего разрешения.
                                                                                   Примечания

[1] В Византии «варанги» — это скандинавы в составе императорской гвардии и воины-наемники в составе союзнического корпуса, в древнерусской летописи «варяги» — это собирательное обозначение скандинавов, независимо от рода их деятельности: Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Скандинавы на Руси и Византии в X–XI веках: к истории названия «варяг» // Славяноведение. 1994. № 2. Попытка отождествить варягов с кельтами или «кельтизированными славянами» (см. Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов // Вопр. истории. 1974. № 11) не выдерживает критики.

[2] Действительно, нам неизвестны записи хроник, законов или саг вплоть до XIII в. — руническое письмо долгое время использовалось северогерманскими племенами, и скандинавами в том числе, преимущественно в магических целях, однако в Х в. в Скандинавии распространяется обычай устанавливать памятные камни, рунические тексты которых сообщали о причине установки камня, заказчике, а иногда и об имени резчика рун; к XI в. относятся археологические находки разнообразных бытовых текстов (Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М.: Наука, 2001. С. 21 и далее).

[3] Вопросу о «мифологизации» периода викингов уже в эпоху средневековья посвящена недавно появившаяся в переводе на русский язык статья немецкого ученого Р. Зимека «Викинги: миф и эпоха. Средневековая концепция эпохи викингов», опубликованная в сборнике «Древнейшие государства Восточной Европы: 1999 г. Восточная и Северная Европа в средневековье / Под ред. Г. В. Глазыриной. М.: Наука, 2001. Автор заключает, что «большая часть эпохи викингов предшествовала христианизации Скандинавии и, таким образом, представляла собой чистое поле для идеализации и героизации предков-викингов» (с. 25).

[4] Рыдзевская Е. А. Некоторые данные из истории земледелия в Норвегии и в Исландии в IX–XIII вв. // Исторический архив, т. III, M.-Л., 1940. С. 14.

[5] На русском языке имеются несколько переводных работ: переиздана книга Андерса Стриннгольма «Походы викингов», впервые переведенная на русский язык и изданная еще в 1861 г. См.: Стрингольм А. Походы викингов / Пер. с нем. А. Шемякина. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. В этой книге говорится не только о походах викингов и их завоеваниях, но и о повседневной жизни скандинавов той эпохи, их обычаях, религии; Ингстад Х. По следам Лейва Счастливого / Пер. с норв. Л.: Гидрометеоиздат, 1969; Роэсдаль Эльсе. Мир викингов: Викинги дома и за рубежом / Пер. с дат. Ф. Х. Залоторевской; Ред. Е. Н. Носов. СПб., 2001. В русском издании (вслед за оригинальным) в конце дан богатый список литературы на европейских языках как общего, так и специального характера; Джонс Гвин. Викинги. Потомки Одина и Тора / Пер. с англ. М.: Центрполграф, 2003; Джонс Гвин. Норманны. Покорители Северной Атлантики / Пер. с англ. Н. Б. Лебедевой. М.: Центрполиграф, 2003. На рус. языке: Петрухин В. Мифы древней Скандинавии. М.: АСТ, 2001. Детские книжки П. Деполовича «Витязи севера», СПб., 1896 (последнее издание 1904 г.), и Ж. Оливье «Поход викингов», М., 1963 (посвящена открытию норманнами Америки).

 

А. Я. Гуревич
                                                                          Корабли. Города. Торговля

«Корабль — жилище скандинава». Это выражение франкского поэта очень верно передает самую суть отношения древних норвежцев и датчан к своим кораблям. Необычайное богатство морской терминологии и выражений, которые они употребляли, называя свои суда, бесчисленные изображения кораблей, погребения в ладьях — все свидетельствует о том, какое большое место в сознании скандинава они занимали, об огромной роли мореплавания в его жизни.

                                                                                      

В VIII–XI вв. викинги не знали себе равных на море. Мореплавание было известно жителям Скандинавского полуострова с очень древних времен. Среди наскальных изображений, относящихся к неолиту и к бронзовому веку, много раз встречаются рисунки ладей. В бронзовый век корабль становится самым распространенным, излюбленным сюжетом скандинавских мастеров наскального рисунка. Корабль играл, по-видимому, видную роль среди религиозных представлений тогдашнего населения Скандинавии[1]. Изображения кораблей сохранились и от раннего железного века. Судя по картинам того периода, у скандинавов существовали большие весельные ладьи, поднимавшие значительное число воинов; носовая и кормовая части украшались высоко вздымающимися резными головами животных. С течением времени формы изображаемых древними художниками судов совершенствуются, что могло отражать прогресс как в технике живописи, так и в кораблестроении. Затем появляются погребения, над которыми устанавливались ряды камней, имитировавшие контуры корабля. Задолго до эпохи викингов (как и в течение ее), наряду с такими погребениями, знатных людей стали хоронить в ладьях, которые помешались в курганах. Наиболее ранние могилы с людьми датируются примерно 500 г. н. э., т. е. относятся к эпохе «Великих переселений народов». По мнению некоторых археологов, подобная практика восходила к еще более раннему времени.

                                                                                          

Из найденных ладей самая древняя — корабль из Нидама (Шлезвиг) — относится к рубежу III и IV вв. У этого гребного судна не было мачты, киль был развит слабо[2]. Однако слава моряков Северной Европы намного древнее. Еще Тацит писал о племенах свионов. древних жителей Швеции: «Они сильны не только пехотой и вообще войском, но и флотом. Форма их кораблей отличается тем, что с обеих сторон у них находится нос, что дает им возможность когда угодно приставать к берегу; они не употребляют парусов, а весла не прикрепляют к бортам одно за другим; они свободны, как это бывает на некоторых реках, и подвижны, так что грести ими можно и в ту и в другую сторону, смотря по надобности»[3]. Это описание соответствует как наскальным рисункам, так и найденным остаткам кораблей. Первыми из германцев, кто стал применять мачту с парусом, были, очевидно, фризы, у которых в более позднее время ее переняли скандинавы. В VI–VIII вв. ладья у скандинавов сменяется кораблем с острым и длинным килем и мачтой, несущей большой четырехугольный полосатый, красный или синий шерстяной парус[4].

Когда начались походы в другие страны, морское превосходство скандинавов обнаружилось полностью. Они безраздельно господствовали на Балтийском и Северном морях, бороздили Средиземное море, смело курсировали в бурных водах Северной Атлантики и даже достигали берегов Северной Америки. Суда викингов поднимались по течениям рек в глубь континента Европы, плавали по Днепру и Волге вплоть до Черного и Каспийского морей. Каковы были их корабли?

Раскопки курганов в Вестфолле, в Юго-Восточной Норвегии, дали поразительные результаты. Два корабля викингов в Туне и Гокстаде были обнаружены еще в конце XIX в. Но самое интересное открытие было сделано в 1904 г., когда из так называемого княжеского кургана в Усеберге (Озеберге) извлекли корабль, сделавшийся объектом пристального внимания и изучения археологов и историков, специалистов морского дела и искусствоведов[5]. Только тогда стало ясно, на какой большой высоте стояло кораблестроение у скандинавов в конце IX и начале X в.

                                                                                     

Но прежде чем говорить об этих кораблях, нужно ответить на вопрос: почему они оказались запрятанными в курганы? По языческим верованиям скандинавов, умерший человек в загробном мире продолжал вести тот же образ жизни, что и на земле: есть, трудиться, сражаться, развлекаться. Князья и дружинники считали, что они и после смерти останутся господами, а рабы и домочадцы будут прислуживать им. Поэтому знатных людей обычно хоронили со всякого рода утварью, богатством, оружием и иногда даже в кораблях[6]. Любопытно, что все три корабля, найденные в Норвегии, стояли в курганах повернутые носами к югу, к морю, как бы готовые отправиться в путешествие. Судя по находкам, погребенные в них покойники были снаряжены всем необходимым для загробного существования, достойного их высокого происхождения, однако большая часть вещей, в особенности ценных, исчезла: курганы еще в средние века были разграблены (в борту судна в Гокстаде воры пробили большую дыру, через которую вынесли все богатства). Но сами корабли остались и, несмотря на повреждения, вызванные давлением тяжести земли кургана, неплохо сохранились в глинистой почве, не пропускавшей к ним воздуха. Ныне они реставрированы и выставлены в специальном музее близ Осло

                                                                                                 

Длина кораблей приблизительно одинаковая — от 20 до 23 м, при ширине в средней части от 4 до 5 м. От скандинавских судов, относящихся к более ранней эпохе, корабли викингов отличались тремя основными чертами. Во-первых, более совершенным управлением: наряду с длинными, пяти, шестиметровыми веслами (на корабле, найденном в Туне, было 11 пар весел, у гокстадского — 16 пар, а у усебергского — 15 пар) и большим рулем у них имелась мачта для паруса (на Севере ее называли «старухой»), тогда как их предшественники управлялись только при помощи весел. Парус на Севере появился незадолго перед эпохой викингов. Таким образом, маневренность корабля резко возросла. Норманнский корабль мог плавать не только по ветру, но и против него. Во-вторых, кили этих кораблей (из стволов деревьев) были сильно развиты, создавая судну большую устойчивость. Кроме того, эти корабли имели небольшую осадку, могли приставать к берегу даже в мелководье и подниматься по течению рек. Наконец, борта их оказались сшитыми из узких гибких планок, связанных со шпангоутами, вследствие чего они были очень эластичны; такому кораблю не были страшны удары океанских волн. Высокое мастерство строителей этих кораблей и их великолепные мореходные качества могли быть только результатом длительного развития кораблестроения в века, предшествовавшие началу походов викингов. На кораблях, относящихся к VII и VIII вв., скандинавы плавали в относительно спокойных водах Балтики. Смело выйти на просторы Северного моря и Атлантики они впервые смогли лишь тогда, когда были достигнуты серьезные новые успехи в кораблестроении, засвидетельствованные находками в курганах Южной Норвегии и других погребениях.

На обнаруженных археологами кораблях эпохи викингов отсутствовали скамьи для гребцов. Очевидно, когда корабль шел на веслах, команда сидела на своих сундучках. Что касается мореходных качеств этих судов, то их проверили на практике[7]. В 1893 г. была построена точная копия корабля из Гокстада, и на нем норвежская команда менее чем за месяц, в штормовую погоду, переплыла Атлантический океан. По окончании плавания капитан корабля дал ему высокую оценку. При этом он отметил большую легкость управления; даже в бурю с рулем мог справиться один человек[8].

Высоко вздымая над волнами штевень, играя красками желтых и синих щитов, повешенных вдоль бортов, быстро и гордо несся такой корабль под четырехугольным парусом навстречу бурям и неизведанным землям, повинуясь руке опытного штурмана. Казалось, по морю несся сказочный зверь. Резное деревянное изображение головы дракона или змея на штевне давало, по тогдашним верованиям, магическую силу кораблю, защищало его от злых духов и устрашало врагов. Когда викинги приставали к берегу и вытаскивали корабль на сушу, голова зверя снималась, дабы не разгневать местных богов. «Дракон», «Большой змей» — так называли викинги свои корабли.

                                                                                                

Корабль играл в жизни скандинава огромную роль. Нередко, наряду с гребцами и воинами, на кораблях находились и их домочадцы со своим имуществом. Жители Севера дорожили своими судами, берегли их. Когда корабль не находился в плавании, его укрывали от непогоды в специальном сарае.

Скандинавы в эпоху викингов строили корабли разных типов. Одни из них предназначались для плавания вдоль побережья и в устьях рек и имели более скромный киль. Таков корабль, найденный в 1935 г. в Ладбю, на датском острове Фюн[9]. Другие суда, отличавшиеся большей маневренностью и устойчивостью, смело уходили в Атлантику. Со временем корабли викингов приобрели значительные размеры. В отличие от судов, зарытых в курганах, они имели большую грузоподъемность, на них было до 20 и более пар гребцов, и они могли принять на борт изрядное количество воинов. На рубеже X и XI вв. норвежские конунги иногда строили корабли с 30 и более парами весел (такой корабль должен был достигать в длину почти 50 м). Но это был предел конструктивных возможностей: длина корабля зависела от размеров киля, а он сооружался из ствола одного дерева.

                                                                                             

В норвежских кораблях, спрятанных в курганах, имелись погребальные камеры, в которых лежали останки их хозяев. В двух кораблях были похоронены мужчины, в усебергском корабле — женщина. По мнению норвежских историков, то была «королева» Аса — бабка объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Она умерла молодой. Судя по останкам, ей было немногим более 30 лет. Рядом нашли труп старой женщины, очевидно, ее рабыни, последовавшей за нею в могилу, чтобы продолжать служить ей в загробном мире[10]. Вместе со своей хозяйкой в царство богов на усебергском корабле отправилось более дюжины коней и собаки. Кровати и кухонная утварь, сундуки и кадки, украшения и продовольствие, постели и ручной ткацкий станок — короче, все, чем пользовалась эта знатная женщина в своей земной жизни, было уложено при погребении в ее корабль. Особенно интересны сани и повозка. Они украшены богатым резным орнаментом, выполненным несколькими искусными мастерами в разных стилях.

Известен и хозяин корабля из Гокстада. Курган, в котором находился этот корабль, расположен неподалеку от усадьбы Гьекстад; ею в конце IX в. владел конунг Олаф Гейрстадальф — родственник Асы, Снорри Стурлусон рассказывает, что Олаф был исключительно сильным и рослым человеком и умер от болезни ноги. Анатомическое исследование костей человека, погребенного в Гокстадском корабле, обнаружило, что его рост достигал 178 см (по тем временам — это высокий мужчина) и что он страдал хроническим суставным ревматизмом!

Северные мореплаватели в походе ориентировались главным образом по солнцу и звездам. При плавании вдоль побережья на ночь обычно приставали к берегу, но в открытом море приходилось полагаться преимущественно на свое искусство и мужество, да еще на счастье, в которое викинги непоколебимо верили. До последнего времени считалось, что викинг-штурман не имел ни компаса, ни других инструментов. Однако во время раскопок 1948 г. древнего поселения в Гренландии был найден обломок прибора, который считают примитивным пеленгатором: деревянный диск, как полагают, с 32 делениями, расположенными на равных расстояниях по краю, вращался на ручке, продетой через отверстие в центре, и по диску ходила игла, указывавшая курс[11]. Скандинавские мореплаватели эпохи викингов обладали и некоторыми астрономическими познаниями. В исландских сагах упоминаются «солнечные камни» и «камни-водители» — возможно, это какие-то предки компаса. Во всяком случае, викинги не блуждали в бурных водах Северной Атлантики совершенно вслепую.

                                                                                          

Неизвестно, сколько кораблей викингов, ушедших в океан, исчезло в его пучине. Лишь в отдельных случаях мы узнаем о судьбе этих мореплавателей. Так, на камне, воздвигнутом в XI в. в Западной Норвегии в память о погибших моряках, сохранилась руническая надпись, повествующая об экипаже корабля, затертого во льдах близ Гренландии; люди покинули судно и по движущемуся льду пошли к берегу острова, страдая от мороза и голода. «Жестокая судьба погибнуть так рано, — гласит надпись, — ибо удача их оставила»[12]. Руническая надпись из Дании говорит о человеке, который «утонул в море вместе со всеми своими спутниками».

В «Саге об Эйрике Рыжем» рассказывается о гибели Бьярни, сына Гримольфа, который плавал к берегам Америки. Его корабль стал тонуть, и Бьярни приказал своим людям перейти в лодку. Но она могла вместить только половину экипажа, и Бьярни предложил тянуть жребий. Все согласились, а один юноша, не вытянувший счастливого жребия, воскликнул:

«— Ты намерен меня здесь оставить, Бьярни?

— Выходит, так, — отвечал Бьярни.

— Не то обещал ты мне, — сказал парень, — когда я последовал за тобой из отцовского дома в Исландии.

— Ничего не могу поделать, — сказал Бьярни. — Но скажи, что ты можешь предложить?

— Я предлагаю поменяться местами, чтобы ты перешел сюда, а я пошел бы туда.

— Пусть будет так, — ответил Бьярни. — Ты, я вижу, очень жаден до жизни и думаешь, что трудная вещь — умереть.

Тогда они поменялись местами. Тот человек перешел в лодку, а Бьярни взошел на корабль…»[13].

Сага гласит далее, что Бьярни и его друзья на тонувшем корабле погибли, лодка же добралась до Ирландии. Имени человека, которого спас Бьярни, сага не упоминает: он не заслуживает того. А о бесстрашном Бьярни, мужественно принявшем свою судьбу, рассказывали исландцы из поколения в поколение.

Торговля, также как и мореплавание, получила развитие у скандинавов в очень отдаленные времена. Меха с Севера высоко ценились и в Римской империи, а ютландский янтарь вывозили в различные части Европы, в том числе и в страны Средиземноморья, еще в бронзовый век. Повсеместно в Скандинавии находят римские монеты эпохи республики и империи, но особенно часто их встречают на острове Готланд. Среди обнаруженных кладов римских монет наиболее крупный содержит 1500 денариев.

Хотя монеты попадали на скандинавский Север не только вследствие грабежа, но и в обмен на вывозимые в империю товары, в самих скандинавских странах в римский период эти деньги хождения не имели — торговля здесь еще оставалась меновой. Тем не менее скандинавы охотно выменивали свои товары на серебро с юга и зарывали его в землю. Представления о золоте как основе и мериле всяческого богатства проникали в Скандинавию в конце римского периода и во времена «Великих переселений народов». Они нашли отражение и в народном эпосе. Показательно, что эртог (эре) — название единицы веса и монеты в средневековой Скандинавии — происходит от позднеримского серебряного денария (denarius argenteus). О давних торговых связях Северной Европы с другими странами говорят и многочисленные находки на полуострове бронзовых, золотых, серебряных, стеклянных и глиняных сосудов, украшений, оружия и других предметов из римских провинции. Скандинавы поддерживали торговые связи и с королевствами, образовавшимися на территории Римской империи после ее падения. Особенно велик был на Севере спрос на оружие из стран, где ремесло было более развито. Запреты франкских государей продавать оружие славянам и норманнам, сделавшимся в IX в. опасными соседями Франкской империи, свидетельствуют о наличии в предшествующий период импорта оружия в Скандинавию. В песнях скальдов многократно упоминаются франкские мечи; немало их найдено и археологами[14].

                                                                                                              

В раннее средневековье торговые связи между странами, омываемыми Северным и Балтийским морями, были довольно оживленными. Ведущую роль в качестве торговых посредников играли фризы, их торговый пункт — Дорестад, расположенный в устье Рейна, был широко известен в Скандинавии. Среди торговых пунктов, существовавших в тот период в Швеции и Норвегии, добрый десяток носил одно и то же название — Бирка. Так назывались: торговый центр в Швеции на озере Меларен, неподалеку от выхода в Балтийское море (Birka), и пункт на Аландских островах, в горловине Ботнического залива (Birkö), и поселение, на месте которого впоследствии был основан норвежский город Берген (Björgvin), и остров у берегов Северной Норвегии (Biarkøy) и другие пункты. Известно, что древнее скандинавское торговое право называлось Biarkøyiarrettr. По мнению шведского ученого Э. Вадстейна, эти пункты получили свои имена вследствие того, что на их территории действовало торговое право, общее для всех них. Он полагал, что между всеми этими Бирками издавна существовали торговые связи по морю и что их посещали фризские купцы и моряки, а также торговый люд с Севера[15]. Однако археологических подтверждений мнение Вадстейна не нашло.

Появление в Северной Европе важных торговых пунктов — первых скандинавских городов относится ко времени развития здесь большого судоходства. До недавних пор историкам, интересующимся жизнью и бытом этих городов, приходилось довольствоваться немногочисленными, скудными и не во всем достоверными сведениями, которые содержатся в западноевропейских хрониках и рассказах арабских путешественников. Последние раскопки до некоторой степени восстановили облик древнейших торговых центров Дании, Швеции и Норвегии — Хедебю (в юго-восточной части Ютландского полуострова, южнее г. Шлезвиг), Бирки (на озере Меларен), Скирингссаль (в Южной Норвегии, на западном берегу Осло-фьорда). На месте этих пунктов, существовавших в эпоху викингов, впоследствии не возникли новые поселки. Это значительно облегчило восстановление их облика.

                                                                                                 

Хедебю (Хайтабу) — буквально: «город язычников»[16] — был наиболее крупным из этих первых городов-эмпорий и самым важным в торговом отношении. Как установили археологи, в период своего расцвета — в X в. — Хедебю занимал площадь около 24 га (в IX в. она была вдвое меньшей). Расположенный на берегу озера в верховьях реки Шлей, впадающей в Балтийское море, город обладал удобной для судов гаванью. Он был обнесен полукруглым валом, который защищал его со стороны суши. Вал из земли и дерева, длиной около 1300 м, хорошо сохранился. На холме севернее города находилось еще одно укрепление, по-видимому, более раннего времени, чем вал. Внутри городской черты найдены остатки небольших домов, обнесенных оградой и образовавших узкие улочки. Отмечается единообразие и стабильность застройки. Раскопки на территории города и многочисленных погребений (общее их число ориентировочно составляет 3–5 тыс.) свидетельствуют о наличии в Хедебю ремесленников, занимавшихся гончарным делом, обработкой железа из болотной руды, ввозившейся из Швеции, ткачеством, работой по кости и рогу, производством стекла (стеклянных бус), чеканкой монеты, изготовлением украшений из бронзы и драгоценных металлов. Ювелиры владели техникой изготовления зерни и скани. Раскопками установлено местонахождение отдельного ремесленного квартала

                                                                                                

Хедебю играл огромную роль в торговле Северной Европы. В первую очередь — из-за своего чрезвычайно удобного месторасположения: город находился в крайней восточной точке пути, связывавшего балтийское побережье Ютландии с западным ее побережьем, омываемым Северным морем. Вместо того чтобы совершать длительное и опасное путешествие через проливы Скаггерак и Каттегат, где торговые суда подстерегали пираты и где частыми были бури[17], купцы предпочитали двигаться из Балтийского моря по судоходной Шлей до Хедебю. Оттуда по суше на расстояние примерно 17–18 км они волоком или на повозках продвигались к реке Трене и по ней до вод Северного моря. Этот путь пересекал южную оконечность Ютландского полуострова несколько севернее нынешнего Кильского канала. Большие и тяжело груженые суда идти таким путем не могли. Поэтому, надо полагать, купцы переправляли здесь относительно легкие и портативные, но ценные товары. Наряду с продукцией местного производства в Хедебю найдены изделия, привезенные из других стран. Судя по всему, с Севера везли рабов, меха, моржовые бивни, из стран Запада — ткани, вино, соль, изделия из благородных металлов и стекла, керамику. Таким образом, Хедебю представлял собой очень важный торговый узел. Недаром за право владеть этим пунктом на протяжении всего времени его существования шла упорная борьба.

Город, очевидно, возник в начале IX в., во всяком случае предметы более раннего времени в нем не обнаружены[18]. Именно в то время, как гласят «Анналы франкских королей» (808 г.), датский конунг Годфред, который вел войны против Карла Великого, приказал своим «герцогам» (duces) возвести вал вдоль южной границы своих владений, от Восточного (Балтийского) моря вплоть до Западного океана (Северного моря), оставив для проезда лишь одни ворота. До сих пор в южной части Ютландии можно видеть остатки мощного оборонительного вала в 3 м высотой, укрепленного камнями. Перед ним был вырыт ров. Толщина вала варьирует от 3 до 20 м. Эта оборонительная линия, строительство которой растянулось на три с половиной столетия (с начала IX в. до 60-х годов XII в., когда часть ее дополнили кирпичной стеной), известна под названием «Датского вала» (Danevirke — буквально «дело датчан»)[19].

Вероятно, преимущества, которые давала эта оборонительная стена, привлекали население в Хедебю и благоприятствовали расцвету его торговли. Во франкских анналах одновременно с рассказом о постройке защитного вала в Южной Дании сообщается, что конунг Годфред, напав на город славян — Рерик, силой заставил его купцов переселиться в порт Sliasthorp («усадьба на Шлей»). Под этим названием, как полагают историки, скрывался Хедебю. В жизнеописании католического миссионера Ансгара, составленном в середине IX в. его преемником на архиепископском престоле Гамбурга — Бремена Римбертом, упоминается торговый пункт Sliaswich. Римберт писал, что в этот город, расположенный на Шлей, прибывали купцы из всех стран, Но имел ли в виду автор жития действительно Хедебю, неизвестно. Около 900 г. Хедебю захватили шведы. Стремясь удержать этот пункт в своих руках, шведы обнесли его полукруглой стеной, соединявшейся с Датским валом. Хедебю был включен в единую оборонительную систему. В 934 г. Хедебю захватил германский король Генрих I Птицелов, обложивший город данью. При Оттоне I здесь было основано епископство. Чеканить монету в Хедебю стали не позднее 825 г. (по образцу каролингских денариев из Дорестада). Но окончательно денежный обмен восторжествовал здесь лишь в середине X в. с притоком арабских монет. В это время, по свидетельству археологов, перестали использовать литейные формы из талькового камня, в которых отливали серебряные бруски, употребляемые в качестве средств платежа и ценившиеся по весу.

Как раз в середине Х в. город посетил арабский путешественник Ат-Тартуши. Жители Хедебю, рассказывает он, за исключением немногих христиан, — язычники, устраивающие во время праздников жертвоприношения животных. Выходцу из процветавшей арабской Испании этот город на севере Европы не показался богатым. Население так нуждается, говорит он, что новорожденных детей топят в море, чтобы сберечь продукты. Ат-Тартуши пришел в ужас, когда услышал пение жителей Хедебю: никогда не слыхивал он ничего столь же уродливого; ему казалось, что лают собаки или раздается еще более страшный звериный вой.

В период своего расцвета Хедебю имел несколько сотен жителей, может быть, даже более тысячи. Руководитель раскопок немецкий археолог Г. Янкун отмечает наличие в городе высшего слоя населения (primores — в «Житии Ансгара»), жившего ближе к гавани и занятого прибыльной торговлей. Представителей этого социального слоя хоронили обособленно от других в заботливо сооруженных деревянных погребальных камерах. Кроме того, найдено погребение «княжеского типа» с оружием и украшениями, конями и ладьей под курганом (конец IX в.). Может быть, с погребенным здесь вождем (личность которого неизвестна) связан камень с рунической надписью, упоминающей дружинника. Эти памятники относятся к периоду шведского господства в Хедебю. Различия в размерах домов также позволяют предположить имущественные контрасты среди жителей Хедебю[20].

                                                                                                  

С 80-х годов X в. город вновь перешел под власть датских конунгов, которые продолжали его укреплять. Но около 1050 г. Хедебю разграбил и разорил норвежский конунг Харальд Хардрода. Однако, как рассказывают исландские саги, спасаясь от преследования датского конунга Свейна, Харальд бросил в море все сокровища, увезенные из Хедебю. Город был сожжен. Норвежский скальд, служивший в дружине Харальда, воспел это событие:

Из конца в конец пылал весь Хедебю, —
смелый подвиг, на мой взгляд, дорого обойдется Свейну.
Высоко вздымалось пламя над домами, когда я всю ночь до рассвета
стоял на городском валу[21].

Раскопки установили следы пожара, уничтожившего Хедебю. Выше этого слоя признаков продолжения жизни в городе не обнаружено. Правда, немецкий хронист Адам Бременский сообщает, что в 1066 г. венды — соседние с датчанами славянские племена — разграбили Хедебю. Но, по-видимому, тогда существовали только жалкие остатки уже разрушенного города. Вещи, найденные в Хедебю, относятся самое позднее к середине XI в., последние по времени монеты — к правлению английского короля Эдуарда Исповедника (1042–1066 гг.). На дне гавани обнаружены части корабля с трупами людей, вероятно, затонувшего в момент уничтожения города. Оставшиеся жители переселились на другую сторону морского залива, и вскоре там возник город Шлезвиг, куда могли подходить более тяжелые корабли. Однако, судя по раскопкам, Хедебю стал утрачивать былое значение задолго до своего разрушения.

                                                                      

Другой важный торговый пункт на Балтике — шведская Бирка — был тесно связан с восточным путем «из варяг в греки». Расположенная на острове Бьоркё, около озера Меларен (в 30 км западнее Стокгольма), Бирка, в отличие от Хедебю, находившегося в пустынном тогда районе Ютландии, лежала в относительно густонаселенной области Швеции — Уппланде, неподалеку от древнего религиозно-политического центра — Старой Уппсалы. Здесь собирались ярмарки, на которые привозили товары жители Уппланда. Как и Хедебю, Бирка не находилась непосредственно у открытого моря, корабли заходили в озеро из Балтийского моря через пролив. Город имел три гавани, замерзавшие зимой, но и в это время года торговля в Бирке не прерывалась: купцы везли меха по льду (при раскопках найдены костяные коньки, топоры для рубки льда и обувь с шипами для передвижения по льду).

                                                                                     

Раскопки Бирки начались в 70-х годах XIX в. Продолжаются они и поныне[22]. Археологи обнаружили остатки домов, но состояние их таково, что реставрировать постройки пока не представляется возможным. На холме, господствующем над городом, стояло укрепление. Раскопана часть городского вала из камней и земли, относящегося к середине X в. В сохранившейся части вала найдено не менее шести отверстий. По-видимому, в X в. здесь высились деревянные сторожевые башни.

Население Бирки, как и Хедебю, было, по тогдашним масштабам, довольно многочисленным. Культурный слой на месте Бирки, так называемая «Черная земля», имеет площадь 12 га при толщине до 2,5 м (это название земля получила из-за темной окраски, особенно заметной, когда она влажная). Более 2 тыс. курганов и каменных выкладок образуют могильник Бирки. В настоящее время примерно тысяча из них изучена. Кроме того, здесь имеется неопределенное число погребений без насыпей, т. е. не имеющих внешних признаков.

Это крупнейшее кладбище на севере Европы того времени. Могилы самые различные. Встречаются и погребения с сожжением (в том числе в ладье) и без него, погребения, снабженные богатой утварью, и скромные могилы с небогатым набором вещей. Немало погребений в деревянных камерах. В таких могилах особенно много вещей, свидетельствующих о широких связях Бирки с Западной Европой, скандинавскими странами и в особенности с Востоком. Это полностью согласуется со сведениями о скандинавской торговле, которые дают арабские историки и географы IX и X вв. В одной погребальной камере лежало тело женщины, очевидно, знатного происхождения: ее сопровождало в «мир иной» немалое богатство. В той же могиле найдены останки другой женщины, судя по ее скрюченному положению, погребенной заживо. Несомненно, перед нами, как и в Усеберге, госпожа со служанкой. В некоторых погребениях в Бирке найдены остатки сожженных ладей, в которых хоронили покойников.

Все эти могилы свидетельствуют о языческих верованиях и представлениях о загробном мире. Но здесь же имеются захоронения по христианскому обряду, в могильной яме и гробовище, без вещей и иногда с нательными крестами. Особенно любопытны случаи, когда в могиле оказывались и крест, и языческие амулеты.

В части могил погребены воины с оружием. Довольно много могил торговых людей: в нескольких из них обнаружены небольшие весы, использовавшиеся для взвешивания драгоценных металлов (которые, как и монеты, шли на вес), а в большинстве других могил попадаются гирьки от весов[23]. Все это также согласуется с данными письменных источников. В жизнеописании Ансгара, дважды посетившего Бирку в первой половине IX в., говорится, что население ее состоит из купцов. Город находился в зависимости от шведского конунга, имевшего в нем своего представителя, но, по-видимому, сохранял значительную автономию и имел, по свидетельству Римберта, свой тинг. В «Житии Ансгара» подчеркивается важность для Бирки торговых связей с фризским Дорестадом.

Среди находок — арабское и иранское серебро в виде монет, бусы из полудрагоценных камней, византийская парча, шелка из Китая, монеты из Западной Европы, фризские одежды, стеклянные и керамические изделия из Рейнской Германии, оружие из Франкского государства. Как уже говорилось, связи жители Бирки с Востоком играли значительную роль[24].

                                                                               

В погребениях найдено более 180 монет, как правило по одной и в женских могилах. Часть монет владельцы превратили в украшения — подвески. Арабские монеты преобладают — они найдены в 106 погребениях, англосаксонские — в восьми, и только в двух — византийские! По-видимому, через Бирку шла продажа рабов на Восток.

Бирка возникла почти одновременно с Хедебю — около 800 г. До ее основания на соседнем острове — Хельгё, расположенном примерно в 11 км от Бирки, существовал другой торговый центр — Лиллё, обнаруженный впервые в 50-х годах XX в.[25] Эта фактория датируется VII–VIII вв., хотя поселение на острове восходит к еще более раннему времени. На месте, где находился Лиллё, наряду с арабскими монетами найдены осколки стеклянных изделий, привезенных из Франкского государства, епископский посох ирландского производства, золотые бляшки скандинавского происхождения с изображением целующихся или танцующих пар[26] и даже такой неожиданный гость на севере Европы, как маленькая бронзовая статуэтка Будды. Но на Хельгё существовало и ремесло. Здесь производили плавку железа, обрабатывали металл (найдены орудия труда, множество железных и бронзовых замков с ключами), изготовлялись стеклянные бусы. По-видимому, в конце VIII или начале IX в. основной центр торговли был перенесен из этого пункта в Бирку, в которой сконцентрировались связи с арабским Востоком, шедшие по волжскому пути. С другой стороны, Бирка оказалась связанной удобными речными путями со многими пунктами в Средней Швеции, а морем — с северными ее районами, а также с Хедебю, островом Готланд и южным побережьем Балтики. В IX в. в Бирке чеканилась собственная монета по франкскому образцу[27].

                                                                                

Бирка существовала менее продолжительное время, чем Хедебю. Наиболее поздние монеты, найденные в могилах, датированы 50-ми годами X в. Предполагают, что Бирка прекратила свое существование в последней четверти X в. История ее исчезновения не выяснена. Одни ученые выдвигают догадку, что Бирку разорили датские викинги. Однако раскопки не обнаружили следов насильственного уничтожения и сожжения этого города. Другие связывают исчезновение Бирки с утратой ею значения промежуточного центра торговли с Волгой, последовавшей после разгрома Булгара Святославом в 965 г., и указывают на изобилие в могилах Бирки арабских монет, относящихся ко времени до 950 г., и почти полное отсутствие таких монет от второй половины X в. Высказывалась также мысль, что понижение уровня воды в Меларене сделало невозможным подход к Бирке судов. Так или иначе, около 975 г. Бирка сходит со сцены, и главным торговым центром на Балтике с конца X в. становится остров Готланд.

                                                                           

Ко времени походов викингов относятся многие тысячи монет из разных стран, найденные во всех районах Скандинавии. Здесь и монеты из Англии, Германии, Франции и из Византии, очень много их из арабского Халифата. По словам шведского археолога Э. Оксеншерны, век викингов был «серебряным веком» на Севере[28]. Своего серебра скандинавы не имели, все оно было привозное. Нигде, пожалуй, не найдено оно в таком обилии, как на пути «из варяг в греки», точнее, в данном случае, «из грек в варяги». И богаче всего кладами на этом пути оказался Готланд.

                                                                               

Готландская торговля в восточной части Балтики, судя по находкам, начала развиваться еще до эпохи викингов. Но наивысшего своего расцвета она достигла лишь после загадочного исчезновения Бирки. Правда, в тот период на Готланде не возникло городов, население острова жило рассеянно, на отдельных хуторах. Из 700 с лишним кладов, найденных на Готланде к 1956 г., большинство находилось близ прежних дворов бондов. По-видимому, эти бонды были одновременно и торговцами. Большая часть кладов содержит немного монет, но найдено несколько кладов весом 7–8 кг. О размахе, который получила коммерческая деятельность готландцев, лучше всего свидетельствуют следующие цифры. Наряду с разнообразными вещами и украшениями (пряжками, гривнами, булавками, браслетами и т. д.) здесь найдено около 94 тыс. целых монет и 16,5 тыс. фрагментов (монеты в Скандинавии в IX–XI вв. обычно шли на вес, и их разрезали на куски). Из этого числа всего 3 монеты золотые, остальные серебряные (золотые монеты, попадавшие на Север, использовались чаще всего для изготовления украшений). Особенно много германских монет — 52 тыс., а также арабских — более 40 тыс., английских — 20 тыс. Реже встречаются монеты из Скандинавии (преимущественно из Дании) и Византии[29]. Для сравнения можно сказать, что в Швеции найдено всего около 50 тыс. монет: более 12 тыс. арабских, более 19 тыс. германских, более 13 тыс. английских, 2700 датских и около 170 шведских, а в Дании — 3800 арабских, 8900 немецких и 5300 английских монет[30]. Всего в Скандинавии обнаружено около 100 тыс. арабских монет IX и X вв.

                                                                               

                                                                                

К ранним кладам (вторая половина IX и Х в.), найденным на Готланде, относятся почти исключительно куфические арабские монеты. С конца X — начала XI в. начинают преобладать монеты немецкой чеканки, тогда как число монет из Халифата резко сокращается. На XI в. приходится большинство кладов, содержащих английские монеты. Эти наблюдения говорят о расцвете готландской торговли с Востоком в первый период норманнской активности и о сокращении этой торговли с конца X в. (причины этого сокращения не ясны, предполагают, что приток арабского серебра прекратился ввиду истощения запасов его в Халифате), а также происшедшем одновременно оживлении торговых связей с Западом. Приток монет из Германии, наблюдающийся начиная со второй половины X в., был связан с разработкой серебряных рудников в Гарце. Обилие английских монет в период между 990 и 1020 гг. объясняется тем, что как раз в это время датские завоеватели взыскивали с английских королей огромные суммы в виде контрибуций («датские деньги»), а после перехода Англии под власть Кнуда Датского, его воины получали жалованье за службу. На Готланд эти монеты попали преимущественно в результате торговли[31].

                                                                               

Долгое время считали, что в Норвегии не было торгового центра, подобного Бирке и Хедебю. Правда, в рассказе халогаландца Оттара, записанном английским королем Альфредом, упоминался пункт в Южной Норвегии — Скирингссаль, в который нужно плыть из Халогаланда вдоль берегов Норвегии почти месяц и куда он заезжал по пути в Хедебю. Больше ничего о Скирингссале известно не было, и поиски археологов, предпринятые в конце XIX и начале XX в., не привели к каким-либо определенным результатам. Однако за последние годы норвежские археологи открыли на месте поселка Каупанг, во внутренней части Осло-фьорда, древний населенный пункт. Он находился в той же области Вестфолль, в которой ранее были найдены погребения в кораблях. Этот пункт идентифицируют с упомянутым Оттаром Скирингссалем. Здесь открыто целое кладбище с погребениями в ладьях. Ладьи не сохранились, но отпечатки их в земле и ряды гвоздей, которыми скреплялись полностью сгнившие за тысячу лет деревянные части судов, дают о них довольно ясное представление. Найденные в могилах вещи датируются IX и началом X в. Среди них — металлические вещи из Ирландии и Англии, фризские платья, рейнские керамические и стеклянные изделия, женские украшения, в том числе броши в виде черепах, оружие, например английский меч. Найденные вещи отражают Широкие торговые связи их владельцев. Они же — несомненное свидетельство о связях Скирингссаля-Каупанга с Хедебю и Биркой. Часть вещей, например из Англии, могла быть получена не в результате мирного обмена, а как военная добыча — недаром многие мужские погребения содержат полный комплект обычного для викингов оружия! Монет найдено немного. Предполагают, что в древнем Каупанге шла меновая торговля. Название Kaupangr, означающее «торговое место», «торжище», вообще носил ряд подобных пунктов обмена и городов раннего средневековья, (ср. швед. köping и англ. ceaping).

Укрепления в Скирингссале-Каупанге были более скромными, чем в Хедебю или в Бирке. Культурный слой тоже уступал по толщине (30–40 см) культурным отложениям этих городов, очевидно, концентрация населения в нем была ниже, чем в Бирке, а продолжительность существования поселка меньше, чем в Хедебю. Археологическими раскопками обнаружены остатки небольших прямоугольных домов и мастерских. Найдены следы местного ювелирного ремесла в виде заготовок и отходов сырья. Установлено место, где швартовались прибывавшие в гавань корабли. Множество островков, частично скрывавшихся под водой, защищало подступы к гавани со стороны моря. Ныне гавань оказалась в стороне от моря: береговая линия в эпоху викингов была на 2 с лишним метра выше, чем сейчас. Это дало повод некоторым ученым для предположения, что понижение уровня моря послужило одной из причин упадка Каупанга в X в.

Через Скирингссаль шел путь из Бирки и Хедебю на запад. Большая часть погребений в Скирингссале носит языческий характер. Однако могилы с гробами, содержащие немного вещей, производят впечатление, что христианство уже оказало влияние на погребальные обряды. Если это наблюдение справедливо, оно представляет большой интерес. Известно, что христианизация Норвегии произошла лишь в конце X — начале XI в., однако население Скирингссаля, общавшееся со странами Западной Европы, очевидно, в какой-то мере подверглось влиянию церкви гораздо раньше. Исходя из различия в погребениях, руководитель раскопок Ш. Блиндхейм предположила, что они отражают также имущественные и общественные различия в среде населения древнего «порта»[32].

Весьма любопытен социальный облик людей, погребенных в богатых могилах. Как и занятых торговлей бондов Готланда, жителей древнего Каупанга трудно назвать купцами. Это скорее состоятельные сельские хозяева, занимавшиеся вместе с тем и торговлей и ездившие на своих кораблях (в одиночку или на паях) в другие торговые пункты. И действительно, наряду с чужеземными товарами, весами и оружием в могилах найдены сельскохозяйственный инвентарь и рыболовные снасти. Эти «фарманы», как их называли в средние века, обменивали рыбу, железо, птичий пух, тальк (он шел на изготовление котлов, литейных форм и др.) на всякого рода изделия. Жители Северной Норвегии, подобно Оттару приезжавшие на ярмарку в Каупанг, привозили меха, шкуры, корабельные канаты, сплетенные из шкур морских зверей. Погребения такого же характера, как и в самом Каупанге, разбросанные в близлежащей местности, свидетельствуют о тесной связи между жителями этого торгового центра и населением прилегающих районов Вестфолля.

Ряд характерных признаков Каупанга — меньшая концентрация и, по-видимому, большая текучесть населения, смешанный характер его занятий, неразвитость ремесла, отсутствие хороших укреплений — отличают его от Хедебю и Бирки. Норвежский Каупанг-Скирингссаль — не город в полном смысле слова, а скорее его эмбрион. Археологический материал, собранный в этом районе, говорит лишь о «городской туманности», которая могла в благоприятных условиях постепенно сгуститься в поселение городского типа. Но этого так и не произошло. Древний Каупанг обнаружил еще меньшую устойчивость и жизнеспособность, чем Бирка и Хедебю, также исчезнувшие — первая еще в эпоху викингов, второй — в период ее заката.

В X в. Каупанг-Скирингссаль утратил свое значение. Торговым центром Вестфолля стал Тёнсберг. Упадок Хедебю, Бирки, Каупанга не означал свертывания северной торговли, она перешла в другие места, ее центрами стали новые города — Сигтуна[33], Шлезвиг, Волин, Новгород, Гданьск, Гамбург.

Значение исследования истории торговых пунктов Скандинавии IX–X вв. выходит за рамки изучения эпохи викингов. Эта история — один из первых этапов возникновения средневекового города в Северной Европе, и именно тот его этап, который нашел весьма недостаточное отражение в письменных памятниках, вследствие чего основательное его изучение началось лишь недавно, преимущественно в результате усилий археологов. Помимо рассмотренных нами торговых центров в этот период на Северном и Балтийском морях существовал и ряд других им подобных — франкский Квентовик, фризский Дорестад, славянский Рерик, Трузо и Гробин в Прибалтике, славянско-скандинавский Волин, немецкие Гамбург, Эмден и др.[34] Сравнительно недавно в Дании были обнаружены остатки поселения переходного типа от сельского к городскому — Линдхольм Хейе, тоже относящегося к эпохе викингов[35].

Не только Каупанг-Скирингссаль, но и Бирка и Хедебю отличаются от городов, которые стали быстро расти в Европе с XI в. Существование древнесеверных городов-эмпорий было связано не только с грабежом, но и прежде всего с транзитной торговлей, шедшей по пути от устья Рейна до озера Меларен и связывавшей страны бассейнов Балтийского и Северного морей, страны Запада и Востока. Некоторые ремесла, получившее развитие в Хедебю и Бирке, не были основой их широкой торговли. Изучение этих торговых пунктов и их округи свидетельствует о том, что среди скотоводов, земледельцев, рыболовов и охотников, составлявших в эпоху викингов скандинавское общество, происходило (далеко не во всех случаях завершившееся) выделение новых социальных слоев — купцов и ремесленников. В то время как скандинавы еще не знали частной собственности на землю, в этих торговых пунктах земля уже, по-видимому, сделалась товаром. Римберт говорит о покупке Ансгаром участка земли в Бирке; археологи обращают внимание на то, что в Хедебю участки, на которых стояли дома, были обнесены изгородями.

Вместе с тем первые торговые пункты Скандинавии служили центрами распространения среди ее населения не только новых культурных и идеологических стимулов, приходивших из других частей Европы и из Азии. В свете новых археологических находок приходится пересматривать мнение о том, что скандинавы в раннее средневековье были только пиратами и разбойниками, дезорганизовавшими торговлю. Наряду с викингом, захватывавшим торговые корабли и чужие богатства, все более отчетливо вырисовывается фигура купца, занимавшегося регулярной торговлей. В период нападений викингов на Англию, Францию и другие страны Запада не прекращалась и не свертывалась торговля[36]. В конце IX в., когда между англосаксами и скандинавами шла ожесточенная борьба, король Альфред принимал у себя норвежца Оттара, прибывшего в Англию с торговыми целями, а англосакс Вульфстан в это же время совершал путешествие по Балтийскому морю. Скандинавы продавали в другие страны не только военную добычу и пленных, имевших большой спрос на арабском Востоке, но и меха, шкуры, янтарь, железо, рыбу, лес[37]. К ним везли серебро и драгоценности, ткани и вино, хлеб и оружие. В могилах скандинавов наряду с оружием — мечами, боевыми топорами, наконечниками копий, щитами, кольчугами — находят орудия кузнечного и ткацкого ремесла, весы и гирьки к ним — «вооружение» купцов. Помимо военных кораблей у скандинавов создаются иные типы судов, специально предназначенных для торговых поездок. Эпоха викингов — время развития торговли на Балтийском и Северном морях. Однако не следует забывать, что эта торговля тесно переплеталась с пиратством и грабежом.
                                                                                      Примечания

[1] Almgren O. Nordische Felszeichnungen als religiöse Urkuriden. Frankfurt am Main, 1934; Kjellén T. Något om Enköpingstraktens hällristningar. // Tor. V. VI. Stockholm, 1960. S. 5–18.

[2] Shetelig H. Das Nydamschiff // Acta Archaeologica. V. I. København, 1930. S. 1–30.

[3] Тацит. Германия, гл. 44.

[4] Судя по изображениям на поминальных камнях Готланда (VII–X вв.) прямоугольный парус мог быть сплетен из длинных полос ткани (кожи?): см. Lindqvist S.Gotlands Bildsteine. I–II. Stockholm, 1941–1942.

[5] Osebergfundet. Udg. av. A. W. Brøgger, Hj. Falk, H. Shetelig. Bd. I–III. Oslo. 1917–1920; Brøgger O. W. og H. Shetelig. Vikingeskipene. Oslo, 1950; Osebergdronningen — hvem var hun? // Viking. XLV. Oslo, 1982; Christensen A., Ingstad A., Myhre B. Oseberg dronningens grav. Oslo, 1992.

[6] На территории Скандинавии, Исландии и Британских островов известно нескольлко десятков погребений в ладьях, относящихся к периоду викингов и совершенных как по обряду ингумации, так и кремации, т. е. когда покойник сжигался вместе с лодкой. Это могут быть погребения и мужчин, и женщин, причем не обязательно богатого и знатного рода, особенно если длинна лодки не превышает 10 м (см. Müller-Wille M. Bestattung im Boot. Studien zu einer nordeuropäischen Grabsitte. Offa 25/26. 1968/69. Neumünster. 1969). В некоторых месностях на территории Средней Швеции, например, в лодках хоронили только женщин (могильник Туны в приходе Баделунд) или только мужчин (могильник Венделя) (см.: Nylén E., Schönbäck B. Tuna i Badelunda. Guld kvinnor båtar. I–II. Västarås, 1994; Stolpe H., Arne T. Graffältet vid Vendel. Stockholm, 1912).

В зависимости от размеров и особенностей конструкции, известных по археологическим раскопкам, ладьи определяются специалистами как военные (или боевые), торговые и обычные лодки, имевшиеся, вероятно, на каждом хуторе (тем более в прибрежных районах). Таким образом, скорее размер и снаряжение ладьи указывали на социальный статус погребенного или сожженного в ней человека, а не простой факт присутствия ладьи. В ряде случаев, как оказалось, ладьи (шведский могильник Вальсгерде) или корабли («королевские» курганы Норвегии Гокстад, Усеберг, Туна), обнаруженные в погребениях, довольно долго до того использовались — 10–15 лет (см.: Larsen G. Betarna fren Valsgärdes betgravar. Ett försök till tolkning // Tor. V. 25. Uppsala. 1993; Bonde N. De norske vikineskisgraver alder. Ett vellyket norsk-dansk forkninsprojekt // Nationalmuseets arbejdsmfrk 1994. København. 1994. S. 129–148).

[7] Конструкции кораблей и ладей изучены в основном по материалам около 30 погребений, раскопанных в прибрежных областях Норвегии и Средней Швеции (см.: Crumlim-Pedersen O. Ship types and sizes AD 800–1400. Aspects of Maritime Scandinavia AD 200–1200. Roskilde, 1991; на рус. языке: Фон Фиркс И. Суда викингов / Пер. с нем. А. А. Чабана. Л.: Судостроение, 1982). Копии викингских судов строились неоднократно: в 1949 г. в Дании был сооружен и спущен на воду корабль ходивший под парусом и на веслах, в 1950-м — в Швеции, в 1987 г. — в Норвегии воссоздали усебергский корабль.

[8] Andersen M. Vikingefaerden. Kristiania, 1895. S. 190–195.

[9] Sølver C. V. The Ladby Ship Anchor // Acta Archaeologica. V. XVII, 1947. S. 117–126; Brøndsted J. Danmarks Oldtid. Bd. III. København, 1960. S. 333–335.

Корабль из Ладбю почти не сохранился, его реставрировали по фрагментам и отпечаткам, оставленным его формами. Длина корабля более 21 м, ширина в средней части без малого 3 м. Он был у́же норвежских кораблей и не так глубоко сидел в воде. Нос его украшала голова дракона из железной спирали. Найден железный якорь с цепью, находившийся на борту: ладья была готова к «отплытию» в загробный мир, нос ее указывал на юг. Судя по вещам и костям дюжины лошадей, найденным вместе с кораблем, в нем около середины X в. был погребен богатый датчанин. Но и этот курган оказался разграбленным.

[10] Норвежский археолог Ш. Блиндхейм недавно поставила под сомнение эти выводы: исходя из того, что найденная в усебергском захоронении обувь была высокого качества и принадлежала, как полагает Блиндхейм, погребенной здесь старухе, она заключает, что эта женщина не могла быть рабыней. Вероятно, она-то и была «королевой» Асой. (Blindheim Ch. Osebergskoene på ny // Viking, Bd. ХХIII. Oslo, 1959. S. 71–85).

[11] Oxenstierna E. Die Nordgermanen. Zürich, 1957. S. 124.

[12] Norges innskrifter med de yngre runer. Bd. II. Oslo, 1951. S. 37.

[13] Jones G. The Norse Atlantic Saga. L., 1964. P. 187.

[14] Petersen J. De norske vikingesverd // Skrifter utgit av Videnskahsselskapet i Kristiania, 1919. II. Historisk-filosofisk classe. Kristiania, 1920; Arbman H. Schweden und das Karolingische Reich. Stockholm, 1937. S. 215–235.

На территории Скандинавии найдено огромное количество мечей (только в Норвегии более 2200), более 200 клинков несут на себе клейма рейнских мастерских (франкских мастеров). Но оружие производилось, конечно, и в самой Скандинавии. Среди археологических находок последних лет особый интерес представляет обнаруженная в Норвегии могила кузнеца середины X в. В ней наряду с орудиями ремесла найдена и его продукция, в том числе мечи, наконечники копий, боевые топоры. (Blindheim Ch. Smedgraven fra Bygland i Morgedal // Viking, Bd. XXVI, 1963. S. 25–61).

[15] Wadstein E. Norden och Västeuropa i gammal tid. Stockholm, 1925.

[16] Jankuhn H. Haithabu. Ein Handelsplatz der Wikingerzeit. Neumunster, 1956; Jankuhn H. Die Ausgrabungen in Haithabu 1937–1939. Berlin, 1943.

[17] На дне Роскилле-фьорда на острове Зеландия найдены остатки пяти кораблей, нагруженных камнями и затопленных для того, чтобы блокировать вход во фьорд. Их длина от 15 до 20 м. Радиоактивный анализ подтвердил предположение, что эти суда относятся к IX–XI вв. Olsen О. and Pedersen O. C. The Skuldelev Ships // Acta Archaeologica. V. XXIX. København, 1958. S. 161–175; Olsen O. Vikingeskibene i Roskilde Fjord // Nationalmuseets arbejdsmark. København, 1962. S. 18.

[18] Город возник на месте торгово-ремесленной фактории фризов VIII в., остатки которой в виде небольшого неукрепленного поселения и грунтового могильника обнаружены южнее городского вала Хедебю. См.: Jankuhn H. Haithabu, ein Handelsplatz der Wikingerzeit. Neumünster, 1963. S. 126–128.

[19] Датский вал использовался не только в Средние века. Он оказался нужным во время войны Дании против Пруссии и Австрии в 1864 г., хотя датчане и не смогли его удержать. Весной 1945 г. немецко-фашистские оккупанты использовали древний вал, пытаясь задержать английские танки.

[20] Jankuhn К Die frühmittelalterlichen Seehandelsplätze im Nord- und Ostseeraum (Vorträge und Forschungen, IV). Lindau und Konstanz, 1958. S. 477.

[21] Snorri Sturluson. Heimskringla. III. Reykjavík, 1951. S. 146–147.

[22] Arbman H. Birka, Sveriges äldsta handelsstad. Stockholm, 1939; Arbman H. Birka. I. Die Gräber. Uppsala, 1943. М. Дрейер утверждает, что упоминаемая в исторических источниках Бирка — это не Бирка на Меларене, а Бирка на Аландских островах. Dreijer М. Häuptlinge, Kaufleute und Missionare im Norden vor Tausend Jahren. Mariehamn, 1960. S. 53–92. Ambrosiani B. Excavations in the Black Earth Harbour 1960–1971 // Birka Studies. 1. Stokholm, 1992.

[23] Около 10% среди исследованных погребений Бирки содержали оружие, редко полный набор: меч, копье, топор, щит, стрелы, чаще всего отмечены мечи или копья в сочетании со щитом. Интересно, что гирьки в большинстве происходят из женских и детских погребений. На основании археологических находок трудно определить принадлежность погребенного к профессиональным купцам, тем более, что в ту эпоху функции купца и воина слишком часто переплетались. Вероятно, можно говорить лишь о том, что люди, погребенные с весами, гирьками или монетами, были теснее остальных связаны с торговлей. См.: Gräslund A.-S. The Burial Customs. A study of the graves on Björko. Birka IV. Stockholm, 1980. P. 79–80.

[24] Kivikoski E. Studien zu Birkas Handel im östlichen Ostseegebiet // Acta Archaeologica. V. VIII. København, 1937. S. 229–250.

[25] Holmqvist W. Die eisenzeitlichen Funde aus Lillön, Kirchspiel Ekerö, Uppland // Acta Archaeologica. V. XXV. København, 1954. S. 260–271; Holmqvist W. Excavations at Helgö // Kungl. Virterhets Historie och Antikvitets Akademien. 1961.

[26] Holmqvist W. The Dancing Gods // Acta Archaeologica. V. XXXI. København, 1960. P. 101–127.

[27] Богатство и значение Бирки как торгового центра подчеркивают не только монеты из погребений и найденные на поселении, но и клады: серебряных монет и украшений, спрятанный в начале 70-х гг. X в., и второй — всего из 4 золотых колец (см.: Zachrisson T. Silver and gold hoards from Black Earth // Birka Studies. 1. Stockholm, 1992). Однако кроме торговли большую роль в жизни Бирки играло ремесло. При археологических раскопках поселения найдены несомненные свидетельства существования мастерских, в которых работали кузнецы, ювелиры, косторезы и др. (см.: Ambrosiani B., Arrhenius B., Danielsson K., Kyhlberg Ola, Werner G. Birka. Svarta Jordens Hamnområde arkeologisk undersökning, 1970–1971. Stockholm, 1973).

[28] Oxenstierna E. Så levde vikingarna. Stockholm, 1959. S. 102.

[29] Stenberger M. Die Schatzfunde Gotlands der Wikingerzeit. I–II. Stockholm-Lund, 1947, 1958.

[30] Skovmand R. De danske Skattefund fra Vikingetiden og den aeldste Middelalder indtil omkring 1150 // Aarbøger for Nordisk Oldkyndighed og Historic. 1942.

[31] Клады на Готланде находят постоянно: при ремонте дорог, вспашке поля, уборке картофеля. В XVIII в. клад, содержащий 4 кг серебра, был выкопан собакой, старавшейся спрятать кость, а крупнейший готландский клад с более чем 2600 арабскими монетами весом без малого 8 кг был случайно найден в 30-е гг. XX в. детьми, игравшими в каменоломне.

[32] Blindheim Ch. The Market Place in Skiringssal // Acta Archaeologica. V. XXXI. København, 1960. P. 83 ff; Blindheim Ch. Kaupangundersokelsen avsluttet // Viking. 1969. Oslo. s. 5–38; Blindheim Ch., Heyerdahl-Lansen B., Talines R. L. Kaupang-funnene. Bd. I. Oslo, 1981 // Norske Oldfunn. XI.

[33] Floderus F. Sigtuna // Acta Archaeologica. V. I. København, 1930. S. 97–110; Ambrosiani B. Birka—Sigtuna—Stockholm // Tor. V. III. Uppsala, 1957. S. 148–158.

[34] Jankuhn H. Die frühmittelalterlichen Seehandelsplätze im Nord- und Ostseeraum. S. 453 ff., 495 f; Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы / Пер. с нем. Г. С. Лебедева. Л., 1986. С. 76–89.

[35] Ramskou Th. Lindholm // Acta Archaeologica. V. XXIV. København, 1953. S. 186–196; Ramskou Th. Londholm Høje // Acta Archaeologica. V. XXVI. 1955, S. 177–185; V. XXVIII. 1957. S. 193–201.

[36] Lewis A. R. The Northern Seas. Shipping and Commerce in Northern Europe AD 300–1100. Princeton, 1958. P. 250.

[37] Первые торговые центры Скандинавии, такие как известные уже читателю Хедебю, Скирингссаль-Каупанг, Хельгё, Бирка, становились и ремесленными центрами, участвовавшими в ближней и дальней внутрискандинавской торговле. Торговали льняными и шерстяными тканями, смолой, дегтем, воском, различными кузнечными изделиями, роговыми гребнями, стеклянными бусами. Из Северной Норвегии, а в конце эпохи викингов из Гренландии вывозили в Европу моржовый клык. С территории Норвегии в германские земли, Исландию, на Фарерские и, вероятно, Британские острова ввозился мыльный камень (тальк) и различные бытовые изделия из него: котлы, светильники и др. В Исландию приходилось везти муку, слолод, лес в обмен на грубые виды шерстяной ткани и некоторые виды одежды, сшитые из нее. См.: Foote P., Wilson D. The Viking Achievment. L., 1970. P. 191–203.

А. Я. Гуревич
                                                                          Существовал ли Йомсборг?

Средневековые западноевропейские хронисты изображали викингов дикими воинами, недисциплинированными и не способными ни к какой организации. В сочинениях этих историков викинги обычно фигурировали в виде обособленных разбойничьих банд и дружин, на свой страх и риск нападавших на другие страны, колонизовавших их без всякого руководства и плана. Несомненно, что такие разрозненные нападения действительно имели место и даже преобладали на раннем этапе экспансии викингов. Но эпоха викингов охватывает почти три столетия — с конца VIII в. до середины или второй половины XI в. И в течение ее скандинавы прошли в своем развитии большой путь. В этот период начинают складываться скандинавские королевства; конунги Швеции, Дании и Норвегии, пресекавшие разбой викингов в пределах своей страны, направляли, а нередко и возглавляли походы на соседние государства, придавая им совершенно иной характер. На этом этапе викинги нередко проявляли организованность, беспримерную для их феодальных современников.

Средневековые легенды и саги повествуют о викингах из Йомсборга, крепости, расположенной где-то на побережье Балтийского моря, в устье Одера, По датским преданиям, Йомсборг основали датские викинги. Исландские саги изображают Йомсборг мощной крепостью, местом пребывания идеальной общины воинов, в которой поддерживалась строжайшая дисциплина и куда не допускались женщины. Среди викингов Йомсборга не было людей старше 50 и моложе 18 лет. Воинам запрещалось отлучаться из бурга более чем на три дня. Все они подчинялись закону мести за павшего собрата. Величайшим позором для йомсвикинга считалось проявить трусость или не передать захваченную добычу в распоряжение общины, которая должна была делить добытое в бою между всеми воинами. Нарушителей принятого в Йомсборге обычая изгоняли из общины. В Йомсборге, гласит сага, была обширная гавань, которая могла вместить одновременно 360 больших кораблей[1]. Отсюда викинги совершали дерзкие набеги на Норвегию, Швецию, Англию, Данию и другие страны, принимали участие во всех крупных битвах своего времени, пока в 40-е годы XI в. их не разгромил норвежский конунг Магнус Добрый, уничтоживший это гнездо пиратов.

Справедлива ли эта легенда? Что в действительности за нею скрывалось?

Шведский исследователь Л. Вейбюль начисто отвергает всякую тень правдоподобия и отказывается искать в ней историческое ядро, ссылаясь на то, что сообщений о Йомсборге нет в ранних памятниках, они появляются лишь в источниках XIII в.[2]

Однако Адам Бременский в конце XI в. еще знал о богатом городе Юмне (Jumne), который считал крупнейшим из всех городов Европы. Адам отмечал, правда, что про Юмне рассказывали много неправдоподобного. Этот город, по его словам, был населен славянами и выходцами из других стран, сюда привозили всевозможные товары из всех областей Скандинавии[3]. Но где находился этот легендарный город, неизвестно. Полагают, что это и был Йомсборг.

Некоторые ученые были склонны видеть Йомсборг в пункте, обнаруженном в устье Одера, близ нынешнего Волина, но находки в нем слишком скромны, чтобы допустить подобную идентификацию. Вопрос остается открытым. Однако нужно заметить, что возражения Л. Вейбюля, основывающиеся на «молчании» источников X–XI вв., в свете новых данных не могут считаться убедительными: за последнее время ряд сообщений саг, прежде признававшихся недостоверными, получил подтверждение. Так, археологи нашли остатки скандинавского поселения на Ньюфаундленде, известного только из поздних саг; изучение рунических надписей в Швеции обнаружило историческое ядро легендарной саги об Ингваре Мореходе; погребение в Гокстаде соответствует рассказу Снорри об Олафе Гейрстадальфе и т. д. Если легенда о Йомсборге и не нашла пока подтверждения, то существование больших и хорошо организованных военных лагерей датских викингов более не может вызывать никаких сомнений, ибо они найдены, и не один, а целых четыре, и не исключена возможность новых подобных открытий. Найдены лагеря не на месте легендарного Йомсборга, а в самой Дании. Из письменных памятников об этих лагерях ничего не было известно. Тем сильнее поразило их открытие всю Скандинавию и научный мир

                                                                                      

Изучение остатков мощных земляных валов в различных районах Ютландии и на датских островах с применением современных методов исследования, в частности аэрофотосъемки, дало в распоряжение ученых ценнейший новый материал. Основные открытия были произведены после второй мировой войны, К настоящему времени изучены лагеря Треллеборг[4] в западной части острова Зеландия, Аггерсборг[5] в Северной Ютландии, Фюркат[6] в Восточной Ютландии и Ноннебьерг (Ноннебаккен) в Оденсе, на острове Фюн; последние два лагеря исследованы частично. При известных и подчас немаловажных различиях, все лагеря объединяет наличие ряда общих черт, свидетельствующих о принадлежности всех их к одному типу. Лагеря представляют собой группы построек, обнесенных Концентрическими земляными валами и расположенных близ морского берега в месте, удобном для стоянки кораблей. Треллеборг стоял на мысе в 3–4 км от пролива Большой Бельт, связывающего юго-восточное побережье Дании с Каттегатом, Аггерсборг находился на Лимфьорде невдалеке от Северного моря, поблизости от него Фюркат — на берегу Каттегата; Ноннебьерг — на территории города Оденсе, в удобной и большой гавани, иными словами, эти лагеря занимали выгодное стратегическое положение, позволявшее господствовать над важнейшими морскими путями.

                                                                                             

Вызывает удивление высокий уровень инженерного искусства, с которым были построены эти лагеря. Концентрические валы (в Треллеборге толщина такого вала достигает 18 м), в которые заключены постройки, представляют собой совершенно правильную окружность. Эта окружность пересекается крест-накрест прямыми линиями с севера на юг и с востока на запад, вдоль которых внутри лагеря идут мощенные деревом дорожки. Ворота, расположенные в валах, обращены таким образом на четыре стороны света. Не менее удивительна правильность и точность размещения домов в лагерях. В Треллеборге перпендикулярно перекрещивающиеся дорожки делят территорию лагеря (площадью около 1,5 га) на четыре равных сектора. В каждом из них размещались по четыре длинных дома, стоящих под прямым углом по отношению друг к другу, образую точный квадрат со двором посредине. Таков же план и Фюрката. В Аггерсборге таких каре уже не 4, а 12, и число домов не 16, а 48. Соответственно, наряду с двумя перпендикулярными главными дорогами, в этом лагере параллельно каждой из них шли еще по две более короткие дорожки, образовывавшие квадрат. В центре этого лагеря, по-видимому, стояла сторожевая вышка.

Однако, пожалуй, наибольшее изумление исследователи испытали, произведя обмеры лагерей. Хотя окружность валов весьма велика (в Треллеборге ее диаметр равен 136 м, в Фюркате — 120 м, а в Аггерсборге — даже 240 м), она выверена с точностью до нескольких сантиметров, так что отклонение от геометрического круга составляет менее 0,5%. В основе планов лагерей лежала римская мера длины — фут (римский фут равнялся 0,29 м). В Треллеборге, помимо вала, окружавшего 4 каре домов, был еще внешний вал, тоже со рвом. Расстояние между обоими валами точно равно радиусу окружности внутреннего вала (234 фута). Дома в Треллеборге имели совершенно одинаковую форму и длину — 100 футов, при ширине около 30 футов (8,7 м). Длина домов в Аггерсборге 110 футов. Оси 15 домов, размещенных внутри наружного вала Треллеборга, лежали по радиусу окружности вала, из них 13 — на равном расстоянии один от другого, а два — поодаль. Эти дома имели длину 90 футов.

Назначение домов, находившихся за пределами внутреннего вала, неясно, следов обитания в них почти не обнаружено. Помимо этих больших домов в лагере имелись еще дома меньшего размера, частью, по-видимому, служившие сторожками, частью (размещенные внутри каре) — домами командиров. Размеры каждого из них 30×15 футов.

Как уже отмечалось, Аггерсборг был еще крупнее, чем Треллеборг. Здесь, в центре лагеря, находилась площадь размером 72×72 фута; над валом, укрепленным деревянным бруствером, по-видимому, возвышались сторожевые башни. В Фюркате, как и в Треллеборге, было 16 домов, построенных в 4 каре, но дома здесь имели несколько меньшую длину — 96 футов. Лагерь Ноннебьерг изучен хуже, о нем еще нет полных публикаций.

Дома в лагерях, несмотря на вариации в размерах, принадлежат к общему типу длинных деревянных домов со стенами, имеющими эллиптическую форму; в средней части дом шире, к концам постепенно суживается; острые концы, однако, срезаны. Высокая двускатная крыша опиралась на два ряда столбов. Внутри дом делился на три помещения, среднее — большое, по краям — маленькие. Сами дома не сохранились, но следы стен и опорных столбов явственно передают их план, Исследователи установили, что дома подобного типа строились по всей Скандинавии еще до эпохи викингов и в эту эпоху. Археологи считают, что Аггерсборг был построен на месте более древнего поселения, в котором имелись дома подобной же формы, но меньших размеров. Исходя из размеров домов, полагают, что в Треллеборге могло жить от 1000 до 1500 человек. Следовательно, Аггерсборг, который был крупнее, имел еще больше жителей.

Раскопки в лагерях дали сравнительно немного вещей. Среди них: оружие, кузнечные орудия, приспособления для прядения и ткачества, лемех плуга, косы, украшения, керамика. Обнаружены свидетельства местного изготовления ювелирных украшений, гребней и др., несколько английских и восточных монет.

В погребениях близ Треллеборга (общим числом около 135) найдены останки мужчин, преимущественно молодых (от 20 до 40 лет), женщин и нескольких детей и стариков. Открыты три общие могилы, из них наибольшая, так называемая братская могила воинов, содержит 10 скелетов. У одного из них кость ноги выше колена перерублена топором или мечом. Погребения языческие. Плохая сохранность костей во многих случаях мешает точному определению пола захороненного. Тем не менее есть основания предполагать, что диспропорция между множеством погребенных в Треллеборге мужчин и незначительным числом стариков, и в особенности женщин и детей, — свидетельство специфического характера поселения: это был лагерь воинов, живших без семей. То обстоятельство, что какое-то число женщин в лагере все-таки жило (об этом свидетельствуют найденные на его территории женские украшения), истолковывают ослаблением первоначально строгой дисциплины, допустившим на территорию военного поселка женщин. В этой связи П. Нерлунд, руководивший раскопками Треллеборга, указывал на то, что трое из четырех ворот в валу лагеря на поздней стадии его существования были загорожены стеной, и образовавшиеся помещения использовались под жилье; в этих жилищах найдены всякого рода предметы домашнего обихода, в том числе множество грузиков от ручных прядильных станков. Здесь, вероятно, и жили женщины; длинные же дома с обширными помещениями служили бараками исключительно для воинов. Наличие среди находок сельскохозяйственных и других орудий мирного труда дает основание предположить: население лагерей должно было само (хотя бы отчасти) заботиться о своем пропитании[7].

Датируемые вещи (их, правда, немного) относятся к концу X и началу XI в. Треллеборг существовал примерно с 975 по 1050 г. По-видимому, и другие лагеря функционировали в период правления в Дании конунгов Свейна Вилобородого (986–1014 гг.), Кнуда Могучего (1018–1035 гг.) и его преемников. Известно, что эти конунги вели завоевательные войны против Англии, которую и покорили: Кнуд стал ее королем. Поэтому историки предполагают, что лагеря (вспомним об их важнейшем стратегическом положении!) служили опорными пунктами военных отрядов и кораблей, во главе которых датские конунги совершали походы в Англию[8]. Быть может, в этих лагерях были собраны наемники Свейна или Кнуда; имена многих из них упоминаются руническими надписями на камнях, найденных в разных частях Скандинавии. Кроме того, известно, что у Кнуда Могучего существовало отборное войско, своего рода королевская гвардия или личная дружина — тинглид, с помощью которого он управлял завоеванной Англией. Однако не исключена возможность, что лагеря относятся к середине и даже ко второй половине XI в. Историки вспоминают в этой связи, что датский конунг Кнуд III готовился к походу на Англию, но погиб в 1086 г. в Оденсе в результате восстания народа, измученного поборами, причем, как сообщает хронист, был сожжен его бург. Между тем остатки лагеря Ноннебьерг в Оденсе хранят следы пожара, его уничтожившего.

Но связь лагерей с походами на Англию можно лишь предполагать. Обращает внимание почти полное отсутствие в лагерях вещей западноевропейского происхождения, и в частности денег английской чеканки: между тем клады этих монет, как уже упоминалось, рассеяны на Севере в огромном числе. Предлагались и иные толкования природы лагерей, а именно: они были построены для охраны Дании от нападения викингов, т. е. имели назначение оборонительных укреплений, а не баз для атак на другие страны. Но подобные объяснения не встретили широкой поддержки у исследователей. Мысль о том, что лагеря сооружены на датской территории захватчиками с целью держать в повиновении местных жителей, также ничем не обоснована. Однако до сих пор остается не объясненным следующий интересный факт: вещи, найденные в Треллеборге. относятся преимущественно к Балтике и напоминают находки в Хедебю и Бирке[9].

Изучение планов датских лагерей производит впечатление, что они разработаны опытными инженерами и геометрами, вооруженными циркулем и линейкой. По выражению одного исследователя, от викингов трудно было ожидать подобного «бюрократического педантизма». Для постройки такого рода лагерей потребовалась масса рабочей силы, обширные леса, т. е. обладание значительной властью и богатством. Названий Треллеборг, как полагают, существовало уже в эпоху викингов. Значение его «бург рабов» (трэль — древнесканд. раб). Возможно, лагерь получил такое название вследствие того, что был построен руками подневольная люда. Впрочем, выдвигалось и иное объяснение. По мнению некоторых специалистов, это название произошло от tralls (столб палисада).

Постройка подобных лагерей требовала больших расходов и множества рабочих рук. Исходя из этого, историки связывают существование лагерей с сильной королевской властью, возникшей в Дании как раз в те времена[10]. При этом высказывалось предположение, что инженеры, проектировавшие лагеря, были чужеземцами, ибо трудно предположить столь высокую строительную технику у самих датчан в X и XI вв. Однако остается невыясненным, откуда явились в Данию эти иноземные военные инженеры, якобы приглашенные датскими государями или захваченные викингами в плен. Дело в том, что нигде в Европе того времени подобных или хотя сколько-нибудь аналогичных сооружений не существовало. Строительным материалом на Западе в то время был камень, тогда как датские укрепления сооружались из земли, глины и дерева. Ученых смущает и применение в качестве меры длины римского фута, ибо древнеримские лагеря строились в форме прямоугольников, а не колец. Предположение, что такие инженеры могли быть византийцами, казалось бы, подтверждается: в XI в. связи скандинавов с Византией усилились. Но до сих пор не найдено убедительных параллелей из истории строительной техники. Правда, возможность приглашения инженеров из Византии не исключена: ведь приглашали их в Киев к князю Владимиру. Высказывалось и другое мнение: при постройке датских лагерей был использован фортификационный опыт персов и ассирийцев, воспринятый арабами и пришедший в Данию путем «из варяг в греки»[11]. Но все это лишь догадки.

Между тем доказано, что конструкция домов в лагерях представляет собой дальнейшее развитие типа длинных скандинавских домов более раннего времени. Таким образом, одна из существеннейших составных частей датских лагерей, видимо не являлась заимствованием извне, а скорее продолжала уходящую в глубь веков местную традицию. Не следует ли предположить, что и сами лагеря были построены датчанами? Примитивные круговые укрепления строились в Скандинавии еще в V в. Укрепление Исманторп на о-ве Эланд (Швеция), которое археологи относят к периоду «Великих переселений» (по другим предположениям, к более позднему времени), представляло собой круговую каменную крепость с не менее чем девятью воротами и множеством небольших домов в ее пределах. Дома вдоль внутренней стороны стены располагались радиально, в средней части крепости они составляли четыре группы. Но, конечно, до геометрической правильности форм датских лагерей этому лагерю очень далеко!

Остатки кольцевых поселков, относящихся к эпохе переселений народов и к более позднему времени, найдены и в Юго-Западной Норвегии (Рогаланд) и в Северной Норвегии (Халогаланд). Укрепления в виде концентрических валов строились и в Европе в VIII в. Достаточно указать на разрушенный Карлом Великим знаменитый «Ринг» (кольцо) аварского кагана на Дунае, в Паннонии, в котором насчитывалось до девяти валов, вписанных кругами один в другой. Славянские укрепления также были кольцевыми. Известны тесные связи датчан со своими соседями — прибалтийскими славянами. Наконец, кольцевые укрепления сооружались на Британских островах. Больше того, если прежде английские археологи относили их ко времени, предшествовавшему походам викингов, то ныне раздаются голоса в пользу датского происхождения некоторых английских лагерей[12].

Разумеется, строгие геометрические формы и пропорции лагерей в Дании X–XI вв. существенно отличают их от любых возможных прототипов. Во всяком случае они не стоят в Европе совершенно изолированно. Если римская строительная техника и оказала влияние на строителей датских лагерей, то искать родину этих инженеров в Византии или в других, еще более далеких странах Востока вряд ли имеются достаточные основания. Но римский фут — мера, положенная в основу всех размеров в лагерях, продолжает смущать ученых.

Следует отметить, что планы, по которым построены все четыре известных нам лагеря, все же различны: особенно неодинаковы технические конструкции их домов. В этой связи высказывалось мнение, что лагеря принадлежали не конунгам Дании, а могущественным предводителям, управлявшим отдельными областями страны[13]. В таком случае предположение о местной строительной традиции становится особенно привлекательным. Указывали также на то, что стратегическое положение лагерей определялось не только их близостью к морю, но и тем, что они господствовали над районами, в которых помешались. Следовательно, хозяева лагерей (кто бы они ни были — местные предводители или слуги датского конунга), опираясь на стоявшие в них гарнизоны, держали под своим контролем местное население[14].

Происхождение и назначение датских лагерей X–XI вв. — одна из многочисленных загадок, которые оставили нам викинги. Может быть, легенда о викингах из Йомсборга все-таки как-то связана с существованием этих лагерей? Как бы ни решился вопрос о строителях Треллеборга, Аггерсборга и других бургов, ясно одно: это лагеря датские. Не считаться с их характеристикой при оценке викингов и их походов невозможно.

Любопытно, что в древнескандинавской мифологии чертог верховного божества Одина, Валхалла, рисовался в виде огромной палаты с несколькими сотнями дверей; в Валхаллу получали доступ одни лишь воины, павшие в бою. Норвежский ученый М. Ульсен связывал это представление с римским Колизеем, полагая, что скандинавы мыслили Валхаллу как огромный амфитеатр[15]. Но нельзя ли отыскать прообраз дворца Одина где-нибудь ближе[16]? Не следует ли видеть связь между Валхаллой и круговыми лагерями, существовавшими у викингов? Нам кажется более существенным в описании Валхаллы в песнях «Старшей Эдды» не количество дверей и число воинов, которые могли войти туда одновременно (по 960 воинов в каждую из 640 дверей), — это, естественно, плод фантазии, — а то, что чертог Одина был обиталищем исключительно одних павших в бою героев — эйнхериев. Вспомним, что и в легенде о викингах Йомсборга подчеркивается тот же момент: на территории его могли находиться только викинги. Что касается входов в лагеря датских викингов, то хотя в них было всего по 4 ворот, они были открыты на все четыре стороны света. Нельзя ли предположить, что строители лагерей стремились воплотить в жизнь свое представление о Валхалле как обители избранных воинов?

                                                                                                          
                                                                                       Примечания

[1] Jomsvikinga saga / Ed. by N. F. Blake. L., 1962. 15–16.

[2] Weibull L. Kritiska undersökningar i Nordens historia omkring år 1000. Lund. 1911. S. 178–195.

[3] Bremen Adam von. Hamburgische Kirchengeschichte / Hrsg. von B. Schmeidler, 1917. II. 22.

[4] Nørlund P. Trelleborg. København, 1948.

[5] Schultz C. G. Aggersborg, vikingelejren ved Limfjorden. (Fra Nationalmuseets arbeidsmark, 1949). København, 1949. S. 91–108.

[6] Olsen O. Fyrkat (Nationalmussets blå bøger). København, 1959. Olsen L., Scmidt H., Roesdahl E., Fyrkat. En jusk vikingeborg. I–II. København, 1977.

[7] Исходя из количества одновременно существовавших жилых построек — длинных домов, предполагается, что военное население Фюрката могло составлять 400 человек. Раскопками выявлен могильник, насчитывающий всего 30 погребений (авторы раскопок не исключают, что какая-то незначительная часть могил осталась за границами исследованной территории) — это соответствует крохотному поселку с населением всего в 20–30 человек. Количество погребений могильника Треллеборга указывает на незначительное число его постоянного «мирного» населения — от 80 до 120 человек (см.: Bødtker Petersen S., Woller T. Trelleborggravpladsen til revision // Simblegård — Trelleborg. Arkeologiske Skrifter. 3. 1989. Kobenhavn, 1989. S. 284). Все это подчеркивает военный характер поселений.

[8] По мнению Б. Альмгрена, в лагерях типа Треллеборга подготавливалась к отправке в Англию конница викингов, значение которой возросло в X — начале XI в. Almgren В. Vikingatågens höjdpunkt och slut. Skepp, hästar och befästningar // Tor. V. IX, 1963. S. 215–250.

[9] Grieg S. Trelleborg // Norsk militaert tidsskrift. 111. Bd, 1952. S. 427–429.

[10] Olsen O. Trelleborg-problemer // Scandia. 28. Bd, 1962. S. 101.

[11] L’Orange H. The illustrious Ancestry of the newly excavated Viking Castles Trelleborg and Aggersborg // Studies presented to D. M. Robibson, V. I. St. Lois, Missouri, 1951. P. 509 ff.

[12] Lauring P. Danelagen. Danmark i England. København, 1957. S. 195 ff.

[13] Weibull L. Fornborgen Trelleborg // Scandia. 20. Bd, 1950. S. 287 f.

[14] Olsen O. Trelleborg-problemer. S. 104.

[15] Olsen M. Valhall med de mange dörer // Acta philologica scandinavica. VI. 1931. S. 151 ff.

При этом М. Ульсен подчеркивал обилие дверей в Валхалле. Сходство с Колизеем усугубляется, по его мнению, тем, что в нем сражались гладиаторы, а по древнескандинавским представлениям воины в Валхалле тоже бились между собой.

[16] Шведский ученый С. Линдквист, в отличие от М. Ульсена, полагает, что прообразом Валхаллы послужил языческий храм в Старой Уппсале (Швеция). Lindqvist S. Valhall-Collosseum eller Uppsalatemplet? // Tor. 1949–1951. Uppsala, 1952. S. 61–101.

 

А. Я. Гуревич
                                                                                 Родина викингов

Саги о древних скандинавах рассказывают, что, когда норвежцы покидали родину и отправлялись в морское плавание на поиски новых земель, они брали на борт своих кораблей вместе со скарбом и резные деревянные столбы с изображениями древних богов. Эти столбы украшали хозяйское сидение в горнице: языческие боги охраняли дом и его обитателей от бед и злых сил — великанов, чудовищ и прочей нечисти. Приближаясь к берегам Исландии, переселенец бросал эти столбы в волны и высаживался в том месте, куда их выбрасывало прибоем. Здесь он строил новый дом и устанавливал старые столбы подле своей почетной скамьи. Переселяясь на новые места не только с домочадцами, рабами и скотом, но также и со своими богами, привычками и обычаями, норвежцы искали возможность продолжать жить по законам своих предков.

Норвежские эмигранты, оказавшись в Исландии, на Оркнейских или Фарерских островах, в Ирландии или Шотландии, предпочитали селиться в гористой местности, близ морского побережья, в бухтах и фьордах. Между тем датчане, покидая равнинный Ютландский полуостров, переселялись в равнинные районы Нормандии и Восточной Англии. Выходцы из Швеции искали озерные и речные края, напоминавшие их родной Меларен и другие озера Центральной Швеции.

И это неудивительно. В средние века человек зависел от природы несравненно больше, чем сейчас. Она диктовала ему, как жить, где селиться, чем заниматься. Люди должны были скорее приспосабливать ее к своим потребностям. Вот почему, не зная своеобразных черт природы Скандинавии, нельзя понять жизнь ее средневековых обитателей.

Скандинавский полуостров, вытянувшийся без малого на 2000 км, — самый крупный в Европе. Его рельеф сложился при отступлении и таянии ледника. Большая часть полуострова — гористая. С юго-запада на северо-восток простираются массивы Скандинавских гор. Гранитные скалы обнажены, но некоторые из них покрыты вечными снегами и ледниками. В образованных древним ледником чашах блещут синевой многочисленные озера. Горы круто обрываются в Норвежское море, врезающееся в берега многочисленными узкими и глубокими фьордами. Фьорды — заполненные морем огромные трещины в каменном теле полуострова — тянутся на десятки и сотни километров. Горы Скандинавии густой сетью прорезаны короткими, но многоводными и быстрыми реками с частыми порогами и водопадами. У берегов Норвегии, тянущейся длинной узкой полосой в западной и северной частях полуострова, в общей сложности насчитывается до полутораста тысяч островов. На восток Скандинавские горы постепенно понижаются. Возвышенности Северной Швеции наклонены к югу и ступенями спускаются к Ботническому заливу.

Лишь южная оконечность Скандинавского полуострова — Сконе — равнинная, с плодородными почвами. Ее пересекают невысокие скалистые гряды. Рядом островов, крупнейший из которых — Зеландия, Сконе соединяется с полуостровом Ютландией, тоже преимущественно равнинным. Берега Ютландии изрезаны морем и окружены огромным количеством островов и скалистых островков — шхер. Юго-западное побережье Ютландии окаймлено песчаными косами, отделенными от полуострова ваттами — пространствами, которые заливаются приливом и обнажаются при отливе. На берегу они переходят в покрытые сочными травами марши, которые тоже иногда затопляются морем. Это наиболее плодородные земли.

В отличие от Ютландии, ныне сравнительно небогатой лесами, почти половину всей площади Скандинавского полуострова занимают леса. Но в древности ими была покрыта большая часть территории обоих полуостровов. Леса разнообразны: на севере — хвойные, южнее — смешанные. Они располагаются зонами, в зависимости от высоты гор. На крайнем севере Скандинавского полуострова преобладает тундра. Леса богаты зверем, много птиц, прибрежные воды изобилуют рыбой.

Скандинавские горы резко делят полуостров на две климатические зоны. На севере климат полярный, суровый в течение круглого года, на западе — умеренный, океанический; здесь чувствуется теплое Атлантическое течение — Гольфстрим. Благодаря ему климат Норвегии и Швеции более мягкий, чем в других странах, расположенных в тех же широтах. Обильны осадки, зима мягкая, лето прохладное. Восточная часть полуострова защищена от западных ветров горами. Климат здесь континентальный: зима холоднее, лето более теплое, причем в древности эти различия были сильнее, чем ныне. Но климат Средней Швеции смягчается под влиянием больших озер — Венерн, Меларен, Веттерн и др. Зимой на большей части территории Швеции передвижение возможно преимущественно на санях.

Сильно изрезанная береговая линия Скандинавского полуострова чрезвычайно велика. Швеция, Норвегия и Дания — морские страны. Такова и Исландия — остров, население которого сосредоточивается на береговых низменностях, тогда как его внутренняя, возвышенная часть — пустынна и бесплодна.

Природные условия — горы, валуны, густые леса, обилие холодных талых вод вследствие весеннего таяния снегов, бедность почв и значительная высота над уровнем моря — мало благоприятствовали занятию земледелием. И в наши дни в Норвегии обрабатываемые земли составляют около 3% всей площади, а в Швеции — 9%, причем большинство пахотных земель приходится на ее южные области. В Исландии же обрабатываемые земли занимают менее 1% общей площади. Шире хлебопашество развивалось в Сконе и в Дании. В Норвегии и в большей части Швеции земледелие было возможно лишь на ограниченных пространствах, да и там населению подчас приходилось очищать почву от камней, выжигать или вырубать леса. Легенда приписывает одному из первых шведских конунгов прозвище «Лесоруб»: он якобы велел своим подданным и слугам вырубать леса и строить на расчистках селения. В XI–XIII вв. подобная внутренняя колонизация Швеции и Норвегии приобрела значительный размах. Выжигание лесов практиковалось вплоть до недавнего времени и привело к гибели обширных лесных массивов.

Из-за обилия осадков и короткого вегетационного периода во многих частях Скандинавского полуострова среди хлебных злаков преобладают быстро созревающие сорта овса и ячменя. Рожь и пшеница распространены лишь в южных районах. Но увеличение населения далеко не всегда могло сопровождаться соответствующим ростом зернового хозяйства. Хлеба в Скандинавии в средние века не хватало, и зерно ввозили из других стран (в раннее средневековье — из Англии, затем — из Германии). Методы обработки земли на протяжении всего средневековья оставались большей частью примитивными. Нередко практиковалось мотыжное земледелие. Трехпольный севооборот применялся мало. Урожайность культур была крайне низкой.

Шире было развито скотоводство. Большие возможности для него давали горные пастбища — сетеры. Ими пользовались сообща жители многих хуторов и целых округов. Крестьянам часто приходилось заботиться не столько о запашке поля, сколько о заготовке фуража для скота на зиму. Кормов недоставало, и весной отощавших коров подчас приходилось выносить на приусадебные пастбища на руках. Падеж скота был обычным явлением. Поэтому октябрь в шведском календаре считался месяцем массового убоя скота.

Среди продуктов питания норвежцев и шведов на первом месте стояли мясо, молоко, масло, а также рыба: ловля трески и сельди всегда являлась одним из основных занятий населения приморских областей. Издревле в Скандинавии был известен и китобойный промысел. На Севере, за Полярным кругом, добывали тюленей. Тамошние жители — саами (лопари) разводили оленей, охотились на пушного зверя, птицу, собирали птичьи яйца и пух. Мясо и рыбу запасали впрок, вялили, солили и коптили. Такую пищу запивали большим количеством пива, и часто зерно употребляли прежде всего для изготовления горячительных напитков, а не для выпечки хлеба. В сагах нередко упоминаются недороды и голодные годы, когда даже наиболее богатым людям не из чего было варить пиво.

Голод и его угроза как следствие неурожая, падежа скота, ухода рыбы от побережья и других стихийных бедствий — повседневная реальность в жизни скандинавов того времени. Жители Севера сплошь и рядом были вынуждены покидать насиженные места, переселяться в другие районы страны или вовсе уезжать за ее пределы. Эмиграция из Скандинавии началась задолго до эпохи викингов.

Неизбежно возникавшая потребность в регулировании численности жителей Скандинавии удовлетворялась разрешенным языческими верованиями детоубийством. Новорожденного приносили отцу, и он решал, оставить ребенка в семье или нет. Если он не считал это возможным вследствие своей бедности, физических недостатков или слабости ребенка, младенца относили в лес или пустынную местность и оставляли на произвол судьбы. Особенно часто так поступали с девочками. Если же новорожденного окропили водой, и отец дал ему имя и взял на руки, — он считался членом семьи, рода, после чего выбрасывание его расценивалось бы как убийство. Мужчина имел право признавать или отвергать детей, рожденных вне брака, — от рабыни или наложницы; если он не признавал ребенка, его судьбой должна была распорядиться сама мать. В те времена в ходу было понятие gravgangsmenn — «люди, обреченные на могилу»: если вольноотпущенник не мог прокормить свое потомство, детей оставляли в открытой могиле; бывший господин вольноотпущенника должен был взять наиболее крепкого из этих несчастных, остальные погибали голодной смертью. Показательно, что, когда в 1000 г. исландцы согласились принять крещение, было оговорено сохранение старинного обычая выбрасывать новорожденных. Эти варварские обычаи легко осудить, однако их нельзя объяснить черствостью родительского сердца. Нужда ожесточает. Суровые климатические условия Исландии постоянно держали ее население под угрозой голода. Во время сильного голода, постигшего остров зимою 976 г., убивали стариков. Видимо, неспроста датчане в Западной Европе того времени прослыли обжорами: после скудного питания на родине они с жадностью набрасывались на пищу, которой были богаче жители более плодородных стран.
 

                                              

Естественная среда, в которой жили скандинавы, определяла не только формы их хозяйственной деятельности, но и характер поселений. В гористых, сильно пересеченных местностях Норвегии и Швеции преобладали хуторские поселения, состоявшие из отдельной усадьбы или нескольких усадеб. Зачастую хутора были разбросаны на большом расстоянии один от другого. Лишь постепенно, с ростом населения, из хуторов возникали небольшие деревни. Но и тогда сыновьям владельца хутора нередко приходилось переселяться в другую местность, если имелась возможность основать новую усадьбу. Обширные районы в гористой части Скандинавии оставались незаселенными и использовались только для охоты. И в наши дни Норвегия отличается наименьшей плотностью населения в Европе, уступая в этом отношении одной Исландии. В равнинных областях средней Швеции и в Дании деревенская община возникла уже в раннее средневековье. Здесь население гуще. В этих областях, да еще кое-где в приморских районах Норвегии быстрее наступал материальный прогресс, развивалась культура, закладывались предпосылки для возникновения государства.

Жители обособленных хуторов, в особенности расположенных в гористой местности, подчас не могли поддерживать постоянных связей даже с соседями. Снежные горы и ледники, фьорды и горные речки разделяли страну на многочисленные небольшие районы, население которых жило своей жизнью и было слабо связано с внешним миром. Если горы разъединяли, то море часто соединяло жителей Скандинавии. Так, до недавнего времени обитателям отдельных местностей Исландии труднее было поддерживать сообщение между собой, чем с Данией, которой до сравнительно недавнего времени был подчинен остров.

Разобщенность поселений не менее характерна и для других скандинавских стран. Большая часть норвежцев, например, жила в приморских частях страны, на берегах моря и фьордов. Кое-где через горные перевалы пролегали дороги, но по морю добраться из Северной Норвегии в южную или западную части ее оказывалось проще и быстрее, чем по суше. Название страны — Норвегия (Norðrvegr) означало «северный путь» — этот путь шел вдоль побережья. Средневековый скандинав чувствовал себя на земле более стесненным, чем на море. Почти все крупные сражения, которые произошли в Скандинавии между IX и XIII вв., были морскими. Повелителем Норвегии оказывался тот, кто обладал флотом.

Горный ландшафт Скандинавского полуострова, разделявший его на обособленные районы, в немалой мере предопределил и границу между Норвегией и Швецией. Ее большая часть проходит по горному хребту — в местности, которая не заселена и в наши дни. И это несмотря на то, что Швеция, Норвегия и Дания на протяжении всей своей истории были тесно связаны между собой как морскими путями (Швеция отделена от Дании лишь узкими проливами, расстояние от Норвегии до Дании по морю по прямой немногим превышает 100 км), так и непосредственным территориальным соседством: Дания в средние века имела владения в южной части Скандинавского полуострова — Сконе.

Разъединенные всем образом жизни и хозяйства, которое на протяжении многих веков сохраняло натуральный характер, жители скандинавских стран вместе с тем имели между собой и много общего. Прежде всего общими были их этническая принадлежность к северным германцам и язык. Повсюду в Скандинавии в раннее средневековье говорили на родственных диалектах одного древнескандинавского языка. Он принадлежит к языкам германской ветви индоевропейской языковой семьи. Иногда его называли «датским языком». Этот язык был понятен и в тех странах, куда переселялись выходцы из Скандинавии. Исландские поэты — скальды исполняли свои песни перед датским конунгом и беседовали со шведами при посещении их страны; норвежский конунг, бежавший на Русь — в «страну укреплений» (Garðaríki), как ее называли скандинавы, находил общий язык (в прямом смысле слова) с ее правителями. В Англии также понимали северную речь. Культура, религиозные представления, мифология, формы погребений, многие правовые обычаи были общими для всех скандинавов. В основе их языковой и духовной общности, общности права и обычаев, о наличии которой свидетельствуют как первые записи их судебников, так и саги, лежали общее происхождение северных германцев, одинаковые условия жизни, один и тот же общественный строй — родовой строй на стадии разложения и перехода к классовому обществу — и порожденная этими естественными и общественными условиями и соответствовавшая им психология.

Если население большей части Европы того времени состояло преимущественно из крестьян-земледельцев, то скандинавские бонды — так называли свободных людей, домохозяев, глав семей — были не только, а подчас и не столько хлебопашцами, сколько скотоводами, охотниками, рыболовами, моряками, китобоями. Широко развитая на Севере уже в раннее средневековье торговля давала возможность его жителям несколько пополнять свои скудные пищевые ресурсы: они вывозили шкуры, меха, Рыбу, лес, домотканые сукна, железную руду, тальковый камень и выменивали их на зерно, вино, ремесленные изделия, оружие, украшения и другие товары.

Несмотря на издревле существовавшие связи жителей Скандинавии с другими народами, внешнее влияние на их жизнь до начала эпохи викингов было все же относительно слабым. Скандинавы оставались в стороне от развития античной цивилизации. Хотя выходцы из северных стран и принимали участие в нападениях на Римскую империю, скандинавские племена не были вовлечены в «Великое переселение народов», которое привело к завоеванию Римского государства варварами и образованию на его территории германских королевств. Относительная изоляция скандинавов тормозила их экономический, общественный и культурный прогресс. В то время как у франков, готов, англосаксов и других племен, переселившихся в бывшие провинции империи, формирование классового общества ускорилось под воздействием найденных в завоеванных ими странах римских порядков, жители Швеции, Норвегии и Дании, оставаясь на родине, дольше сохраняли общинно-родовой строй. Его разложение шло медленнее, чем в других частях Европы.

У племен, занимавших отдельные области Скандинавского полуострова и Ютландии, долго держались родовые и общинные формы собственности на землю. Вплоть до VIII–IX вв. здесь существовала патриархальная большая семья — коллектив ближайших родственников нескольких поколений: в одном хозяйстве объединялись не только родители и их дети, но и семьи, созданные взрослыми сыновьями. Обычно большая семья занимала одно жилище. Археологами обнаружены остатки многих длинных домов этого периода. Длина их достигала 20–30 и более метров. В отдельных помещениях такого дома жили отец с матерью, сыновья со своими женами и детьми, другие родственники. В районах полуострова, имеющих суровый климат, отгороженная часть дома отводилась под стойло для скота[1]. Земля, примыкавшая к усадьбе, принадлежала всей семье, составлявшей своеобразную домовую общину. С помощью родственников легче было расчистить участок от камней или леса и запасти на зиму корм для скота. Суровая природа вынуждала людей прочно держаться отношений взаимопомощи, естественных для родового строя.

Лишь в более позднее время между сыновьями и отцом или между братьями стали производиться разделы наследственного владения. Но и после раздела земли и обособления индивидуальных хозяйств свободного распоряжения участками сразу не возникало: человек, вынужденный продать свою землю, был обязан предложить ее купить сначала своим сородичам. Только в том случае, когда они не могли или не желали воспользоваться этим предложением, владелец получал право продать землю на сторону. Однако сородичи могли и впоследствии выкупить проданную землю[2].

Первоначально же земля вообще считалась неотчуждаемым владением большой семьи. Для бонда усадьба его отца, в которой он родился, жил, работал вместе с сородичами и которую он оставлял, умирая, своим детям и другим близким людям, была микромиром, средоточием всех его интересов. Его усадьба называлась одалем, а сам он — одальманом. Но слово «одаль» — наследственная земля — означало в древнескандинавском языке также «родина». В представлении скандинавов времен язычества, мир людей был не чем иным, как большой усадьбой: вокруг нее лежал мир великанов и страшных чудовищ. Поэтому мир людей называли Мидгардом (буквально: «то, что расположено в пределах изгороди»), а мир исполинов и чудищ — Утгардом («находящееся за оградой»). Человек и усадьба были неразрывно связаны между собой. Эта связь считалась священной.

Близ хутора и даже в пределах его ограды находилось погребение предков. Считалось, что умерший продолжал свою жизнь в роду. Детям охотно давали имя предка, который как бы оживал в них, а его качества оказывали влияние на нового носителя имени. Предки охраняли семью и хозяйство, от них зависело плодородие. В память отцов и дедов воздвигались камни с вырезанными на них руническими надписями. Сознанием тесной связи поколений родичей и важной роли, которую умершие играли в судьбах потомков, проникнуты исландские родовые саги, с исключительной тщательностью прослеживающие родственные связи исландцев не только с ближайшими, но и с отдаленными предками: для древних скандинавов история в значительной мере была родословной. Уважение к старшим — безусловный закон родового общества — сочеталось с не менее общераспространенным пренебрежением к слабым. Нередко старик, чувствуя приближение времени, когда он станет беспомощным, искал смерти в бою. Древние скандинавы верили, что такая смерть открывала перед ними врата Валхаллы — загробной обители павших со славою воинов.

Названия многих усадеб, восходящие к периоду, предшествующему походам викингов, свидетельствуют о независимости, богатстве и высоком общественном положении их обладателей, о гордом их самосознании: «Прекрасный двор», «Дом сильного», «Жилище благородного», «Золотой двор», «Двор радости», «Богатая обитель».

У жителей усадеб были свои божества и духи-покровители, в честь которых приносились жертвы и устраивались празднества. Нередким было поклонение животным — коням и быкам. Во время праздничных пиршеств употреблялись мясо и кровь коней. Детородный орган жеребца служил амулетом, приносящим плодородие. Усердное поклонение духам дома гарантировало благополучие семьи, удачные роды жены и невесток, здоровье детей, приплод скота, произрастание посевов, счастье во всех делах.

                                                                                     

В средней части дома находилось обширное помещение. Здесь, вокруг очага, происходили общие трапезы всех членов семьи. Вдоль стен располагались скамьи для домочадцев, а у обращенной к северу стене возвышалось хозяйское место, украшенное столбами с резными изображениями богов — покровителей дома. Почетное сидение бонда — главы дома — почиталось священным. Когда после смерти отца сын садился на его место, это означало, что он вступил в права наследника.

Вместе с членами семьи в усадьбе жили рабы и другие зависимые люди и слуги, которые помогали по хозяйству, пасли скот и выполняли другие тяжелые и грязные работы, участвовали в рыбной ловле. У каждого более или менее крепкого хозяина имелись зависимые домочадцы. Владельцы побогаче нередко выделяли рабам и вольноотпущенникам небольшие участки и снабжали их инвентарем. Все население дома находилось под непререкаемой и неограниченной властью его главы. Для такого самоуправляющегося и обособленно жившего коллектива не существовало иного закона, помимо обычая предков и воли отца. Он был властен наказывать домочадцев и определять их судьбу, от него зависело, останется ли в живых новорожденный ребенок. Между членами большой семьи не было равенства. Наряду с детьми, рожденными в браке и пользовавшимися правом наследования, у хозяина могли быть дети от рабынь и наложниц, которые таких прав не имели. Незаконнорожденные дети и бедные родственники, находившиеся на положении приживальщиков, играли немалую роль в хозяйственной жизни крупной усадьбы наряду с рабами и слугами. Зачастую зажиточные бонды отдавали своих детей на воспитание к более бедным родственникам или другим людям, в том числе вольноотпущенникам. Это была своеобразная форма покровительства, оказываемого сильным более слабому. Таким путем расширялся круг родства и взаимопомощи, возглавляемый могущественным хозяином.

Женщина находилась под властью и покровительством мужчины: девушка — под опекой отца или сородича, заменявшего ей отца; после выхода замуж она переходила под опеку мужа. Но будучи подчиненной мужчине и неравной с ним, в частности в правах наследования, женщина вместе с тем не была принижена и бесправна. Ей принадлежала большая роль: она считалась хозяйкой дома. Саги рисуют облик многих властных женщин, державших семью в своих руках и пользовавшихся уважением жителей всей округи. Обладала женщина и правом на развод, которым могла воспользоваться в случае обнищания супруга, причинения ей обиды или недостойного поведения (например, если он носил одежду, напоминающую одежду женщины). Супружеская верность жен строго охранялась ревнивыми и мстительными мужьями, которые весьма пеклись о своей и семейной чести: неверную муж жестоко наказывал и отсылал к ее сородичам, которые могли даже продать ее в рабство. Западноевропейские хронисты утверждали, что у каждого скандинава якобы имелось по две-три жены, а у знатных их было без числа.

В усадьбе всем находилась работа. Но молодые люди из зажиточных семей имели возможность покидать отцовские усадьбы на летнее время, отправляться за море в пиратские и торговые поездки. До наступления зимних штормов они возвращались домой, принося семье, помимо дохода, уважение и славу в округе, новости о заморской жизни и впечатления, необычные для рутинного быта на родине. Зимой, когда работы было меньше, а связь с внешним миром, и без того слабая, почти вовсе прерывалась, жители усадьбы много времени проводили у домашнего очага, слушая рассказы о виденном и пережитом в чужих странах, сказания о жизни в старину, легенды о богах и героях, нередко восходившие к эпохе «Великого переселения». Как и другие народы, жившие родовым строем, скандинавы отличались широким гостеприимством. Даже врага нужно было накормить, если уж он пришел в дом.

Летом жизнь заметно оживлялась. Жители соседних хуторов чаще встречались на общих пастбищах, на сходках. Такие сходки — тинги — устраивались для решения конфликтов и споров, возникавших между соседями, для расследования и наказания преступлений; на тингах совершались в присутствии свидетелей и поручителей имущественные сделки. В каждом районе (хераде, сотне), пределы которого устанавливались самой природой — в отдельной долине, части побережья существовал свой тинг. На эти сходки мужчины являлись вооруженными. Принимая решение, они, как и древние германцы, в знак одобрения потрясали оружием.

Человек, имевший претензии к другому или обвинявший его в преступлении, должен был явиться к дому обидчика и вызвать его на тинг. Затем от усадьбы к усадьбе передавали стрелу — знак созыва тинга. В назначенный день, обычно в новолуние или полнолуние, все бонды, жившие в одном районе, собирались на отведенном для тинга месте, например на холме или лесной поляне, и выслушивали стороны и свидетелей. Места сходок считались священными и состояли под охраной богов: кровопролитие или другое преступление, совершенное здесь, признавалось святотатством и каралось особенно строго. Нередко в этих местах находилось капище, совершались жертвоприношения и гадания.

Хранителями обычая были наиболее почтенные и старые люди; обычай так и переходил из поколения в поколение, «исконность», старина придавали ему силу и авторитет. В нужных случаях хранитель обычая излагал его на тинге, в Исландии знаток обычаев так и назывался «законоговоритель». Для того чтобы оправдаться от обвинения, нужно было принести очистительную присягу вместе с определенным числом соприсяжников; количество их зависело от характера и тяжести обвинения. Иногда прибегали к испытаниям раскаленным железом или кипящей водой, и выдержавший испытание считался очистившимся от обвинения. Виновных присуждали к уплате возмещения в соответствии с обычаем или по оценке сведущих людей. Наиболее злостных преступников карали изгнанием, таких негодяев — «нидингов» — считали волками, их всякий мог убить.

Единственной формой письменности у скандинавов до конца XI в. оставались древнегерманские знаки — руны, которые вырезали на камне, кости, дереве, оружии. Они имели преимущественно магическое значение, и законов ими не записывали. Поэтому к памяти предъявляли очень большие требования. В памяти приходилось хранить все, что требовалось сообщить следующему поколению. Сделки и соглашения заключались при свидетелях, которые обязаны были помнить их условия; по прошествии определенного срока эти условия подтверждались на тинге или сообщались тем, кто должен был выполнять функции свидетеля впоследствии. Чтобы память не изменила, свидетелей обычно было несколько.

Человек, привыкший рассчитывать только на свои силы и помощь сородичей, зачастую не обращался за правосудием к тингу: заботясь о поддержании чести своей семьи и рода, он расправлялся с обидчиком сам. Кровная месть была обычным явлением. Стремясь причинить обидчику и его роду наибольший урон, нередко убивали того из родственников преступника, кто пользовался наибольшим уважением. Месть вызывала ответную месть, ибо кровь, по представлениям, господствовавшим в родовом обществе, смывалась только кровью. Если сородич не был отмщен, на Всю семью и род ложилось пятно позора. Месть индивидуальная превращалась в месть родовую, вовлекавшую в свой кровавый черед широкий круг людей и длившуюся подчас из поколения в поколение. Лишь посредничество соседей могло заставить враждующих сложить оружие и удовлетвориться уплатой возмещения. Исландские саги, излагающие родовые предания и жизнеописания, полны рассказов о бесконечных кровавых распрях между семьями и родовыми группами как в самой Исландии, так и в других скандинавских странах. Нередко случалось, что месть приводила к убийству сразу большого числа людей. В обычае было сожжение дома врага с его обитателями. Величайшим несчастьем, которое могло постигнуть человека, у древних скандинавов считалось прекращение рода или его упадок. Любовь к детям питалась, помимо естественного родительского чувства, сознанием того, что они — продолжатели рода.

Общество еще не перестроилось по классовому принципу, все бонды — свободные люди, обладавшие хозяйственной независимостью, считались равноправными и полноправными, обычай, имевший силу закона, был для всех один. Но на практике торжествовало право сильного: кто имел больше сородичей и зависимых людей, был богаче и влиятельнее, тот мог навязать свою волю соседям и участникам тинга. Самоуправство наиболее могущественных и богатых людей, имевших средства заставить считаться с собой всех окружающих, уже тогда не знало границ.

Имущественное неравенство скандинавов еще до эпохи викингов было довольно значительным. Наряду с состоятельными владельцами, которые владели большими стадами, использовали в хозяйствах труд рабов и слуг, имели корабли для торговых поездок, существовало немало бедняков, с трудом сводивших концы с концами в небольших усадьбах. Обнищавшим приходилось идти в услужение к богатым соседям. Нередко свободный человек, лишившийся собственности и не имевший возможности получить помощь от родственников, попадал в долговую кабалу и оказывался в положении раба. Вокруг больших и богатых дворов преуспевающих бондов на их земле возникали мелкие хозяйства арендаторов и держателей, которые платили за пользование участками часть урожая. Держателями становились также рабы и вольноотпущенники. Таким образом, крупное хозяйство в Скандинавии тех времен обрастало более мелкими. Рабы и вольноотпущенники, слуги и арендаторы, многочисленные родственники и приживальщики группировались под властью «могучих бондов», как их с почтением, а подчас и с опаской, называли окружающие. Владения «сильных людей» (стурманов) становились центрами общественной жизни в отдельных местностях, своеобразными ядрами социального притяжения для всех более слабых, бедных и беззащитных: здесь они искали покровительства и помощи, за которую были вынуждены расплачиваться своей независимостью.

Жители соседних местностей, принадлежавшие к одному племени, подчас объединялись для совместной защиты от нападений и для соблюдения порядка. Время от времени они собирались на областной тинг. Здесь обсуждались наиболее важные дела, имевшие общий интерес. Некоторые языческие святилища были общими для целой области. Народные сходки являлись важным средством общения населения, раздробленного на мелкие мирки: на них узнавали новости, договаривались о сделках и брачных союзах. Законоговорение не было оторвано от народного сказания, и то и другое в глазах народа имело одинаковую достоверность и значение. Встречи на тингах способствовали распространению саг, до XII–XIII вв. сохранявшихся в устной форме, песен о богах и героях, стихотворений и песен скальдов.

Хотя тинги в тот период сохраняли характер народных сходок, ведущую роль на них играли наиболее знатные и влиятельные бонды. С ними были связаны родством, свойством, а нередко и материальной зависимостью многие участники тинга. Когда собрание посещал правитель области — конунг или ярл, — с ним от имени и при поддержке присутствовавших говорили знатные люди и «могучие бонды».

Таким образом, несмотря на значительную обособленность хуторов и мелких деревень, их жителей объединяло стремление наладить местное управление, охрану порядка и правосудие; существовала общность религиозных верований, культов и связанных с ними празднеств. Необходимость защититься от внешней опасности, нападений с моря или на суше, вынуждало жителей заботиться о создании укреплений, где они могли бы укрываться от врага, и об организации ополчения. Примитивные, преимущественно земляные и деревянные, с использованием камня, укрепления, остатки которых разбросаны в разных частях Скандинавии, свидетельствуют о том, что население предпринимало совместные работы по их постройке. Но в организации подобных работ, и особенно при создании ополчения, большую роль играли вожди, стоявшие во главе населения.

Знать существовала еще у древних германцев. Во главе родов и округов стояли старейшины, племена возглавлялись «королями» и военными вождями, причем последние во время войны пользовались широкой властью. Античные авторы подметили наследственный характер германской знати: знатность, понимаемая как родовитость, была принадлежностью целого рода или семьи, и только из числа лиц, входивших в состав этого рода и семьи, «выбирались» предводители племен и племенных союзов. Таких «королей» (у скандинавов они назывались конунгами), ярлов и херсиров упоминают не только песни скальдов, наиболее ранние из которых известны от IX в. Свидетельствуют о них и рунические надписи, начиная с эпохи «Великих переселений». Правление знати было повсеместным явлением, оно глубоко укоренилось в общественной жизни скандинавских племен задолго до эпохи викингов. В VI–VIII вв. могущество знати еще более укрепляется.

Внушительными свидетельствами этого могут служить «княжеские» курганы и богатые погребения правителей Уппланда (в Средней Швеции), подчинивших своей власти племена свеев, и среди них — крупнейший «курган Оттара», датируемый V–VI вв.[3] В Юго-Восточной Норвегии расположен самый большой курган Северной Европы — Ракнехауген. Поперечник его — 100 м, высота — 15 м. Прежде чем насыпать курган, строители возвели сооружение из бревен. С этой целью они истребили большой сосновый лес. Исследование годичных колец использованных при этом деревьев показало, что все они были спилены в течение одного года. При возведении кургана были предприняты и земляные работы широкого масштаба (в общей сложности было насыпано около 80 тыс. кубометров земли). Предполагают, что в этих работах принимали участие приблизительно 500 человек, т. е. мужское население обширного района. По-видимому, курган был возведен по приказанию могущественного вождя. Погребения в кургане не оказалось: он служил не местом захоронения, а монументом, увековечивавшим память «князя». Археологи относят Ракнехауген к VI в.[4] Предание гласит, что в шведском Уппланде и в Юго-Восточной Норвегии в тот период правила династия Инглингов, к которым впоследствии возводили свой род конунги Швеции и Норвегии.

Когда гораздо позднее, в конце X в., представитель французского короля спросил датских викингов, отряд которых грабил Северную Францию, об имени их господина, они отвечали: «Нет над нами господина, ибо все мы равны!» Этот гордый ответ часто приводят в доказательство сохранения демократических порядков не только в Скандинавии, но и в войске викингов. Действительно, господ во французском понимании, т. е. феодальных сеньоров, требовавших службы и верности от своих вассалов за пожалованную им землю, у скандинавов в X в. еще не существовало. Но не было среди них и равенства: знать возвышалась над остальным населением, которое видело в ней своих предводителей и повиновалось ей.

Знатные люди играли ведущую роль в военном деле. Вождь стоял во главе ополчения, составлявшегося из всех боеспособных мужчин. Слово «херсир» (hersir), обозначавшее вождя, происходит от древнескандинавского herr — войско, народ. Быть вождем племени, народа, значило возглавлять воинское ополчение. Во время войны вождь пользовался неограниченной властью. Он постоянно требовал от подчиненных ему жителей хранить в порядке необходимое оружие. Существовало понятие «народное оружие», т. е. оружие, которое должен был иметь каждый свободный человек. В его состав входили боевой топор или меч, копье, лук со стрелами, щит. Поскольку война сплошь и рядом шла на море, в прибрежных водах, требовались корабли, и население было обязано на свои средства, в складчину, строить и снаряжать боевые ладьи, поставлять провиант и служить на них. В эпоху викингов жители приморских районов Швеции, Дании и Норвегии были организованы в «корабельные округа»; от каждого выставлялся полностью снаряженный военный корабль с командой.

Вождь был окружен дружиной, в которую входили молодые люди, искавшие добычи и славы. Такой вождь мог защитить соплеменников от врагов и захватить новую территорию для поселения. Отношения в дружине строились отнюдь не на началах равенства, как может показаться из слов датских викингов («Все мы равны!»): дружинники приносили вождю присягу верности, нарушение которой покрыло бы их несмываемым позором, получали от него меч и иное оружие, коня и долю в добыче и считали его своим господином. Слово «herra» — господин — встречается уже в самых ранних песнях скальдов для обозначения предводителя дружины. То, что Тацит писал о древних германцах: «Вожди сражаются за победу, дружинники — за вождя», — полностью подходит и к скандинавским дружинам. Вернуться из сражения, в котором пал вождь, было признаком трусости — одного из самых постыдных пороков, с точки зрения варваров. Дружина должна была защищать вождя, служить ему и пасть в бою вместе с ним, если военное счастье ему изменило. Дружинники служили предводителю и в его усадьбе, где они жили. Некоторые дружинники назывались «свейнами» — то были оруженосцы и слуги, обязанные стоять за столом, когда пировали вождь и старшие дружинники, и подавать им питье и еду. Власть вождя над дружинником, пока тот оставался с ним (он мог быть отослан из дружины или уйти сам, с разрешения вождя), была чрезвычайно велика.

Племя, во главе которого стоял вождь, опиравшийся на дружину, отчасти содержало его и воинов на свой счет. Еще древние германцы приносили вождям подарки в виде скота и земных плодов. С течением времени эти дары неизбежно утрачивали добровольный характер и превращались в дань или кормление, которое все домохозяева обязаны были предоставлять вождю. Усадьбы конунгов и херсиров служили местом, куда население свозило продукты для вождя и его свиты. Такие поборы назывались вейцлой, т. е. кормлением, угощением, пиром[5]. Вождь, имевший несколько усадеб, расположенных в разных частях возглавляемой им области, разъезжал по этим дворам и кормился вместе со своими людьми за счет приношений. Прокормить многолюдную дружину могущественного конунга или херсира было нелегко, население нередко видело в этой обязанности серьезное для себя обременение. Для того чтобы не истощить ресурсы жителей и не вызвать у них недовольства, вождям приходилось чаще переезжать из одной местности в другую, нигде не задерживаясь подолгу, либо отправляться за добычей к соседям или за море. Когда же они пытались сократить рацион дружинников, те не скрывали недовольства. Казалось естественным, что вождь щедр на угощения, как и на кольца и гривны, которые он дарил своим приближенным. Скальды сплошь и рядом называли вождя «раздающим золото», «щедрым на кольца».

Основой могущества знати являлась и ее ведущая роль в религиозных делах. Знатные лица охраняли храмы, ведали обрядами и жертвоприношениями. Поскольку же гадания и религиозный ритуал непосредственно связывались с поступками людей (в зависимости от предсказания выступали в поход или оставались дома, ждали урожая, улова рыбы, приплода скота и т. п.), то контроль знати над культом перерастал в ее контроль и над другими сторонами жизни населения. Принося жертвы, вождь способствовал благополучию населения. В одной из саг рассказывается, что после того как норвежский ярл Хакон стал «приносить жертвы настойчивее, чем это делалось прежде», «вскоре улучшился урожай, и снова появились хлеб и сельдь, процвела земля». Отправляя культ, знатные люди оказывались в глазах населения в более тесных, интимных отношениях с божественными силами и сами приобретали значение избранников или потомков богов[6]. Конунги древних скандинавов вели свое происхождение от языческих богов. Формировавшаяся у них в эпоху викингов королевская власть приобретала сакральный характер задолго до появления на Севере христианства.

В личности конунга, по представлениям того времени, воплощались благополучие и счастье его народа. Не только жертвы, которые он приносил, и обряды, им совершаемые, но и сам он был источником удач и успехов соплеменников. В годы правления конунга, «счастливого на урожай», в стране хорошо родились земные плоды, телились коровы и овцы, к берегам приходили большие косяки рыб, не было стихийных бедствий, не нападали враги, и «был мир добрый». При «несчастливых» конунгах все шло плохо. Когда на праздничных пирах пили за «добрый год» (т. е. за хороший урожай и всяческий приплод) и за конунга, то по существу заботились об одном и том же. По преданию, после смерти одного из конунгов Восточной Норвегии, считавшегося «самым счастливым на урожай из всех конунгов», знать разделила его тело на части, которые жители четырех разных районов похоронили в своих землях, «и думалось им, что можно надеяться на урожай».

Подобные представления о конунгах и знати как носителях производственной магии способствовали их возвышению и усилению их общественного влияния. Как и у других народов на соответствующей стадии развития, у скандинавов, в частности у шведов, сложились легенды о том, что в тяжелые для народа годы конунгов приносили в жертву, если никакие другие жертвоприношения не помогали вернуть стране благополучие.

Но ведущее положение знати в обществе определялось не только ее ролью в защите территории и в контроле над культом. Вожди, стоявшие во главе дружин, воевали между собой, с соседними племенами, совершали походы в другие страны, занимались морским разбоем. Захваченная добыча: драгоценные металлы, украшения, ткани, одежда, оружие и утварь из более богатых стран, пленные, которых они продавали или обращали в своих рабов, — служила важнейшим источником их обогащения. Родовая знать древних скандинавов не представляла, разумеется, класса крупных землевладельцев, который в ту пору интенсивно развивался в Европе. Земля не была главным ее богатством. Скот, рабы, корабли, оружие и другие богатства, которыми они могли одаривать дружинников и приближенных, — таковы основные материальные источники общественного могущества конунгов, ярлов, херсиров. К ним стекались юноши и молодые люди, жаждавшие славы и приключений; неимущие и малоимущие искали в их усадьбах приюта и прокормления, соседнее население видело в них своих покровителей и защитников и в то же время нередко опасалось насилий и вымогательств с их стороны.

Торговые люди, путь которых проходил мимо владений знатного человека, также спешили расположить его в свою пользу, ибо в его власти было ограбить их или, наоборот, благоприятствовать торговле. Сообщения саг, изучение местоположения усадеб могущественных вождей того времени показывают, что свои дворы они нередко возводили как раз в таких местах, где проплывали купеческие корабли: на островах, выдающихся в море мысах, в проливах или горловинах фьордов. Контроль над торговлей был немаловажным источником обогащения скандинавской знати. Владельцы крупных усадеб в Северной и Северо-Западной Норвегии из поколения в поколение держали в своих руках необычайно прибыльную морскую торговлю на Севере с населением Финнмарка. Этот путь так и назывался «финским путем», по нему везли товары, вымененные у финнов и саами, и собранную с них дань: меха, шкуры, птичий пух, чрезвычайно ценившийся не только в Скандинавии, но и далеко за ее пределами. Эта торговля была неразрывно связана с разбоем, и львиная доля доходов доставалась представителям знати, контролировавшим «финский путь».

Один из них, Оттар из Халогаланда, области Северной Норвегии, побывавший в конце IX в. в Англии, рассказал королю Альфреду о своей родине и жизни там. Альфред записал этот рассказ, представляющий первую по времени из имеющихся в распоряжении историка характеристику могущественного человека из Скандинавии, своего рода моментальную его фотографию (хотя и дошедшую в копии X в.). Оттар жил за Полярным кругом, севернее него, как он говорил, никто из норвежцев не селился, лишь кое-где там попадались саами, которых норвежцы называли финнами. Оттар владел большими стадами скота, особенно много было у него оленей. Пахотной земли у него имелось немного. Значительную роль в его хозяйстве, видимо, играли морской промысел и охота. «Но главнейшим его сокровищем была дань, которую ему платят финны». Она состояла из куньих мехов, меховой одежды, оленьих и медвежьих шкур, птичьего пера, китового уса, корабельного каната, на изготовление которого шли моржовые и тюленьи шкуры. Торговые поездки Оттар совершал на восток вплоть до Белого моря, в страну Бьярмию, в противоположном направлении — плавал в Англию и Южную Данию.

Основой богатства и могущества средневековых феодалов была недвижимая собственность, земля. Богатства скандинавской родовой знати состояли в первую очередь из движимого имущества. То, что родовая знать жила больше военной добычей, чем за счет эксплуатации местного населения, и то, что она не была тесно привязана к земле, самый характер ее богатства и способ его приобретения делали скандинавскую знать необычайно мобильной, «легкой на подъем», готовой отправиться в далекие походы для захвата добычи и даже переселиться в другие страны.

Вокруг знати группировались не только элементы общества, которые непосредственно зависели от нее или были связаны с ней своими материальными интересами (дружинники, приживальщики, домочадцы, данники, рабы, вольноотпущенники), но и более широкие круги населения, сохранявшие личную и экономическую самостоятельность, однако нуждавшиеся в ее защите и руководстве. В одной из песен «Старшей Эдды», известной под названием «Песнь о Риге», рассказывается о сотворении людей богом Ригом-Хеймдаллем. Сперва он посетил убогое жилище Прабабки и Прадеда. Здесь был рожден от Рига Раб-Трэль, и от него пошел род рабов. Затем Риг приходит в дом Бабки и Деда, и зачатый Ригом Карл явился предком рода земледельцев — бондов. Наконец, в хоромах Матери и Отца от Рига родился Ярл — военный предводитель, знатный человек, потомком которого был юный Кон (конунг).

Знать, свободные земледельцы и рабы — таков состав общества в представлении древних скандинавов. Автор этой песни видит различия между тремя социальными слоями прежде всего в богатстве: Трэль живет в хижине, ест грубую пищу и занят тяжелой и грязной работой; Карл владеет скромным домом и возделывает участок земли, тогда как Ярл посвящает свои досуги воинским подвигам, охоте, пирам и иным, подобающим его знатности и благородству развлечениям. Но составитель песни, в противоположность благообразию бонда и его жены и красоте и изысканности манер знатных людей, на стороне которых все его симпатии, подчеркивает убожество и нечистоплотность рабов. Их он презирает: дети Трэля награждены именами, представляющими собой оскорбительные клички. «Песнь о Риге» сохранилась в поздней записи, но социальная структура, рисуемая в ней, весьма архаична. Поэтому есть основания предполагать, что «Песнь» восходит к эпохе викингов. Ярл и его сын Конунг — типичные воители, викинги, окруженные дружиной и совершающие заморские экспедиции.

Мобильностью отличались не только представители знати, но и часть простого населения. Ведь жизнь древнего скандинава сплошь и рядом была теснейшим образом связана с морем. Молодежь покидала отцовские Усадьбы и отправлялась в другие области или за пределы страны — в военные и торговые поездки. Наиболее зажиточные хозяева имели собственные корабли, у бондов поскромнее были лодки. Нередко несколько бондов строили корабль в складчину и отправлялись в плавание: охотнику, китобою, рыболову, да и скотоводу нужно было сбывать свою добычу.

В обстановке глубокой ломки традиционных отношений собственности и всего уклада общества имелось сколько угодно социально неустроенных элементов, склонных к любой авантюре. Повествуя об этом времени, великий исландский историк начала XIII в. Снорри Стурлусон писал, что тогда в Скандинавии существовало много «морских конунгов», не имевших собственных земельных владений и крыши над головой: все их подданные входили в дружину и охотно отправлялись за море за добычей.

В эпоху викингов, подготовленную всем предшествовавшим развитием скандинавского общества, в военные походы и пиратские набеги, в дальние плавания по неизведанным морским просторам, в торговые поездки в другие страны, наконец, в переселения на новые земли втягивались значительные массы жителей Дании, Норвегии и Швеции — выходцы из различных социальных слоев. Эпоха викингов — эпоха широкой экспансии скандинавов, принимавшей самые различные формы. Причины ее также многообразны. Очевидно, множество разнообразных факторов толкало людей на то, чтобы покинуть землю предков и переселиться за море, или на ведение насыщенной приключениями и сулившей славу и добычу, но вместе с тем и полной опасностями и риска жизни викингов.

Во-первых, к этому времени жители Скандинавии испытывали недостаток в землях, пригодных для земледелия и скотоводства. Некоторые современные ученые ставят под сомнение существование земельного голода, но исследования топонимики и скандинавских поселений давно уже дали ряд подтверждений этого факта. Еще в V–VI вв. население внутри полуострова начало проникать в ранее пустовавшие районы. При этом многие прежние поселки и усадьбы были заброшены. В VII–IX вв. распад хозяйств больших семей принял широкие размеры, что указывает на рост населения и создание внутри домовых общин скрытого перенаселения. С этим же обстоятельством, видимо, связано и значительное увеличение числа погребений в различных районах Скандинавии в начале эпохи викингов. Наконец, массовая эмиграция из стран Севера в другие страны уже в эпоху викингов и заселение датчанами и норвежцами целых областей Англии, Ирландии, Северной Франции, островов Северной Атлантики не могут быть объяснены, если не признать наличия избыточного населения в тогдашней Скандинавии[7]. Конечно, избыток населения вызывался не распространенным у скандинавов многоженством, как полагали некоторые историки. При относительно низком уровне сельского хозяйства, носившего экстенсивный характер, нехватка земли могла стать угрожающей. Немецкий хронист второй половины XI в. Адам Бременский писал о норвежцах, что на морской разбой их толкает бедность родины, она-то и гонит их по всему свету. В эпоху викингов земельный голод привел к тому, что внутренняя колонизация, которая приняла широкие размеры (данные археологии свидетельствуют о том, что именно в этот период в Скандинавии получает широкое распространение железо; появление большого количества железных топоров и других орудий было необходимым условием для расчистки новых земель), нашла свое продолжение во внешней экспансии скандинавов. Многие бонды забирали с собой семьи и утварь и отплывали за море. Неизвестно, сколько их при этом погибло в бурных северных водах. Но стремление покинуть суровую родину, где они подчас голодали, и переселиться в страны, в которых «с каждого стебля капает масло», как вещали первые колонисты Исландии, желая привлечь туда из Норвегии новых переселенцев, привело в движение значительные слои бондов. Голод и нужда, поиски новых плодородных полей и тучных пастбищ гнали за море многих и многих скандинавов.

Во-вторых, и это обстоятельство особенно подчеркивается современными исследователями[8], развитие торговли, начавшееся опять-таки много раньше эпохи викингов, привело часть населения Севера в более тесное и постоянное соприкосновение с жителями других стран и познакомило их с богатствами народов, опередивших скандинавов на пути материального и культурного развития. Это общение благоприятствовало подъему торговли и мореплавания у скандинавов, появлению у них первых значительных торговых центров (Бирка, Хедебю и др.) и стимулировало прогресс в технике судостроения. Мореплавание не было новостью для них, но в связи с новыми потребностями произошло усовершенствование формы и оснастки кораблей, которые они строили. В свою очередь, появление быстроходных и устойчивых в бурном океане кораблей, с парусами и глубоким килем, открыло перед северными мореходами широкие перспективы и позволило покончить с замкнутостью, в которой они жили до эпохи викингов.

В-третьих, родовая знать и верхушка бондов, игравшие важную роль в общественной жизни скандинавских племен еще и в предшествующий период, в новых условиях неизбежно должны были достигнуть наибольшего могущества и влияния. Создавшиеся к началу эпохи викингов возможности для проникновения в соседние страны открыли перед скандинавской знатью широкие перспективы для обогащения и политического усиления. Захват добычи, драгоценностей и рабов, оживление торговли и мореплавания были делом в первую очередь знати. Походы викингов в самых различных их проявлениях и на всех их стадиях возглавлялись знатными и родовитыми людьми. Погребения и клады свидетельствуют о том, какие огромные богатства накопили многие знатные норманны в тот период в результате прямого грабежа, сбора дани и в процессе торговли. Разложение родового строя у скандинавов, как и у других народов, сопровождалось ростом воинственной знати, для которой экспансия в другие страны и агрессивность были средствами обогащения и укрепления своих позиций среди собственного народа.

Политическая слабость соседних стран, раздираемых в VIII и IX вв. внутренними раздорами и усобицами, делала их легкой добычей норманнов. Успехи викингов были вызваны не только их высокими боевыми качествами и не их многочисленностью, которая крайне преувеличена во всех западноевропейских источниках. В большой мере они объясняются неорганизованностью и несогласованностью действий их противников.

Наконец, усиление власти конунга, ознаменовавшее начало политического объединения в скандинавских странах, вело к обострению борьбы в среде знати. Той ее части, которая не желала принять новые порядки и подчиниться конунгу, приходилось покинуть родину и отправиться на чужбину. И напротив, неустойчивость королевской власти в скандинавских странах в начальный период экспансии давала викингам возможность безнаказанно хозяйничать и на родине, и за ее пределами. Далее мы увидим, насколько тесно были связаны нападения викингов на другие страны с событиями, происходившими у них на родине.

Таким образом, предпосылки походов викингов складывались постепенно в течение долгого времени. Некоторые из них необходимо рассмотреть более подробно.
                                                                                      Примечания

[1] Hagen A. Studier i jernalderens gårdssamfunn // Universitetets oldsaksamlings skrifter. Bd. IV. Oslo, 1953; Petersen J., Gamle gårdsanlegg i Rogaland, Bd. I–II. Oslo, 1933, 1936; Hatt G. Oldtidsagre // Det kongelige Danske Videnskabernes Selskab. Arkeologisk-Kunsthistoriske Skrifter. Bd. II. Nr. 1. København, 1949; Hatt G. Nørre Fjand. An Early Iron-Age Village Site in West Jutland // Arkaeologisk-kunsthistoriske Skrifter utgivet af Det Kongelige Danske Videnskabernes Selskab. Bd. 2. № 2. København, 1957; Viking — Age settlements in Western and Central Jutland. Recent excavations // Acta Archaeologica. V. 50. 1979. Copenhagen, 1980.

[2] Гуревич А. Я. Большая семья в Северо-Западной Норвегии в раннее средневековье // Сб. «Средние века». Вып. VIII. М., 1956.

[3] Lindqvist S. Uppsala högar och Ottarshogen. Stockholm, 1936; Åberg N. Vendelgravarna och Uppsala högar i deras historiska miljö // Fornvännen, 1949, S. 193–204.

[4] Vårt folks historie. Bd. I. Oslo, 1962, S. 242–244.

[5] Steinnes A. Husebyar. Oslo, 1955; Гуревич А. Я. Древненорвежская вейцла // Научные доклады высшей школы: Исторические науки. 1958. № 3.

[6] Piekarczyk S. О spoleczenstwie i religii w Skandynawii VIII–XI w. Warszawa, 1963.

[7] Martens I. Vikingetogene i arkeologisk belysning // Viking. Bd. XXIV. 1960. S. 112–113.

[8] Brøndsted J. Vikingerne. København, 1960. S. 23; Roesdahl E. The Vikings. L., 1991. P. 189–191.

                                                                              «Хеймскрингла» и Снорри

«Круг земной, который населен людьми, сильно изрезан; большие моря врезаются в землю из океана». Такими словами начинается знаменитая «Хеймскрингла» (или «Саги о норвежских конунгах»). «Heimskringla» — Kringla heimsins — название происходит от первых двух процитированных слов. Произведение это представляет собой крупнейший памятник скандинавской литературы ХIII в. и одно из самых замечательных творений исторической мысли средневековой Европы. И по художественным достоинствам, и по спокойной объективности изображения событий, и по степени свободы от церковной идеологии «Хеймскрингла» стоит особняком среди подобного рода трудов той эпохи. Классической ясностью и живостью изложения материала она скорее напоминает творения греко-римской историографии.

На первый взгляд может показаться удивительным, что «Хеймскрингла» возникла не в центре цивилизованной Европы, а на далекой ее периферии. Но это-то как раз и объясняет появление такого необычного памятника. В Западной Европе XIII век — время «высокой» схоластики и университетской науки, время Фомы Аквинского и Альберта Великого, Роджера Бэкона и Сигера Брабантского, время интенсивного освоения античного философского наследия и подготовки Ренессанса в Италии, появления «Романа о Розе» и расцвета куртуазной поэзии. К моменту написания «Хеймскринглы» наивысший подъем средневековой западноевропейской исторической мысли остался уже позади: крупнейшие памятники христианского исторического символизма были созданы в XII в., Оттон Фрейзингенский умер в 1158 г., Иоахим Калабрийский — в 1202. На Юге христианство уже раздиралось борьбой городской ереси против папской ортодоксии, а на Севере оно еще не вытеснило языческий миф.

Если «Хеймскрингла» во многих отношениях выпадает из ряда типичных для того времени исторических сочинений, то всеми своими корнями она уходит в толщу исландской культуры XII и XIII столетий. В этот период исландцы создали или записали немало уникальных литературных произведений. Песни о богах и героях, объединяемые в цикл «Старшей Эдды», поэзия скальдов, трактаты о мифологии и поэтическом искусстве («Младшая Эдда») донесли до нас богатейшую скандинавскую мифологию; в сагах об исландцах (родовых сагах) запечатлены повседневная жизнь и мировидение людей эпохи кризиса и распада родового общества; в королевских сагах излагается история скандинавских народов с древнейших времен до XIII в. Все эти памятники возникли в исключительной и неповторимой обстановке. Когда на территории Европы торжествовал феодализм, развивались города и бюргерство, когда в духовной жизни господствовала церковь, маленький народ, населявший заброшенный на краю мира остров, сохранял духовное наследие германско-скандинавской древности, сберегал традиционные идеалы и ценности архаического общества. Хотя и в Исландии в то время в официальной жизни утвердился католицизм, он оставался относительно тонким поверхностным пластом общественного сознания; глубже располагался мощный слой совсем иных представлений о мире и о человеке, слабо затронутых новыми влияниями и идеологическими концепциями.

Исландская литература этой эпохи стоит на грани народного творчества и индивидуального авторства, и в таком ее своеобразии коренится источник удивительных колебаний в ее оценке наукой нового времени: одни исследователи видят записи преданий германской старины в тех же самых произведениях, в которых другие находят плод ученых разысканий средневековых «антикваров»; то, что часть литературоведов принимает за порождение чуть ли не варварского сознания, иные считают признаками своего рода модернизма и изысканной манерности.

Королевские саги (или саги о конунгах) — разновидность саг, но в отличие от родовых car они повествуют не о заурядной жизни исландских бондов — сельских хозяев, с их семейными заботами и родовыми конфликтами, а о событиях «большой истории», о жизни и деяниях норвежских конунгов, а заодно и об истории других государств и народов, с которыми скандинавы приходили в соприкосновение. Представляют ли королевские саги продукт ученой историографии средних веков, выражающей определенную политическую тенденцию, или же они остаются в рамках жанра исландской саги и подчиняются основным ее закономерностям, которые, в частности, исключают прямое высказывание автором или рассказчиком своего личного отношения к происходящему и предполагают беспристрастное изложение фактов? Этот вопрос давно вызывает споры в науке, и по нему были высказаны прямо противоположные точки зрения. Нам предстоит в этом разобраться.

Рядом исследований установлено, какие источники использованы при написании «Хеймскринглы». Что же касается ее автора, то предполагается, что им был Снорри Стурлусон, знатный и богатый исландец, крупный политический деятель, автор трактата о скальдической поэзии — «Эдды» (обычно этот трактат именуют «Младшей Эддой» в отличие от «Старшей Эдды»), нескольких стихотворений и, возможно, «Саги об Эгиле», повествующей о крупнейшем исландском скальде Х в. Уверенности в том, что Снорри написал «Хеймскринглу», нет, но нет и причин приписывать ее авторство кому-то другому. Впервые Снорри назван автором «Хеймскринглы» в ее переводах на датский язык в XVI в.

Заселение Исландии, выходцами из Норвегии и других Скандинавских стран, а также из скандинавских колоний на Британских островах произошло в конце IX — начале Х в. В то время на территории почти всей Европы складывался феодальный строй; исподволь он начинал развиваться в Норвегии, Дании и Швеции. Исландское же общество оставалось в стороне от процессов классо-образования и формирования государства: оно состояло из свободных хозяев — бондов, живших на хуторах. Существовало лишь одно общеисландское учреждение — альтинг, судебное собрание, на котором решались споры и обсуждались вопросы, представлявшие общий интерес. Хотя в 1000 г. (или 999?) решением альтинга было принято христианство, оно не наложило глубокого отпечатка на общественную и духовную жизнь страны, и католическое духовенство не играло здесь самостоятельной роли. Обычно священники находились в зависимости от влиятельной верхушки бондов, назначались и смещались ими. Естественно, церковь не пользовалась высоким авторитетом, главное же — у нее отсутствовал в Исландии такой могущественный союзник и покровитель, как государственная власть.

Значительная изолированность от внешнего мира, суровые природные условия, обусловленная ими хозяйственная бедность, устойчивость традиций древнескандинавского «народоправства» способствовали длительной консервации доклассовых отношений и наследия языческой культуры в Исландии. Имущественное и социальное неравенство стало оказывать воздействие на исландские порядки лишь с XII в., когда над крестьянами возвысились наиболее знатные и могущественные семьи, собравшие в своих руках довольно крупные — по исландским масштабам, конечно, — владения и окружившие себя множеством сторонников и дружинников. Эти предводители — хёвдинги (главари) — эксплуатировали мелких арендаторов, рабов и вольноотпущенников, заправляли на местных судебных собраниях — тингах и альтинге, занимали должность законоговорителя (знатока права, который излагал и толковал его на альтинге), добиваясь принятия угодных им решений. Роды хёвдингов враждовали друг с другом, и в эту борьбу за богатства и общественное влияние втягивалось значительное количество участников.

Распри и вооруженные стычки не были новостью для исландцев, родовая месть считалась нормальным явлением в патриархальном обществе. Конфликты между отдельными лицами и семьями, нередко приводившие к взаимным убийствам, — один из центральных сюжетов саг об исландцах. Как и все другие стороны социальных отношений, месть регулировалась здесь обычаем и строгими этическими нормами: убийство оскорбителя допускалось и даже считалось необходимым для поддержания достоинства рода, но вражда должна была вестись открыто и иметь известные пределы.

Однако приблизительно с середины XII в. кровавые раздоры необычайно ожесточились. Жажда добычи и власти, обуревавшая наиболее могучих хёвдингов, сметала все на своем пути: не щадили пленников и безоружных, женщин и детей, торжественно данные клятвы и обязательства без зазрения совести нарушались. В столкновениях подчас принимали участие уже не единицы или десятки людей, как прежде, а большие отряды, насчитывавшие сотни и даже тысячи человек. В эту длительную кровавую распрю, уносившую многие жизни и разорявшую беззащитных мелких бондов, включались и священники. Церковная проповедь любви к ближнему, кротости и всепрощения не имела никакого успеха. В исландских условиях она оказывала по преимуществу отрицательное влияние: способствуя расшатыванию родовой морали и системы традиционных ценностей эпохи язычества, христианство в тот период не было способно заменить их новыми нравственными началами. Старые моральные принципы родового строя попирались, интересы отдельной семьи или личности противопоставлялись общим интересам, для достижения эгоистических целей оказывались пригодными любые средства.

Внутренняя борьба усугублялась вмешательством норвежских королей, которые издавна стремились подчинить Исландию. До начала XIII в. междоусобные войны, потрясавшие Норвегию, делали эти попытки безуспешными. Со второй четверти XIII столетия королевская власть в Норвегии упрочилась. Король Хакон Хаконарсон стал поддерживать одних исландских хёвдингов против других, способствуя разжиганию вражды между ними, с тем чтобы прибрать, наконец, к рукам страдавшую от анархии страну.

Снорри Стурлусон был одним из главных действующих лиц истории Исландии критического периода — периода упадка и надвигавшейся гибели исландского «народоправства».

Но именно этот период ознаменовался бурным расцветом художественного творчества. Закат «народоправства» дал наиболее зрелые плоды в области духовной жизни. Имя Снорри неразрывно связано с перипетиями политической борьбы, раздиравшей Исландию, но оно же стоит на первом месте в истории исландской культуры. Снорри нередко называют величайшим из исландцев.

Род Снорри — Стурлунги — играл решающую роль в общественной жизни Исландии конца XII и первой половины XIII в. Недаром за этим временем закрепилось название эпохи Стурлунгов. Среди предков Снорри известны такие выдающиеся исландцы, как Снорри Годи, пользовавшийся немалым влиянием, Эгиль Скаллагримссон, один из самых знаменитых исландских скальдов, жизнеописанию которого посвящена отдельная сага, Маркус Скеггьясон, скальд и законоговоритель. Родился Снорри1 в 1179 г. (или 1178?) в семье крупного бонда. Мальчиком его взял на воспитание могущественный и знатный человек Ион Лофтссон. В его усадьбе Одди Снорри приобрел обширные знания по исландскому праву, истории, поэзии и мифологии. Получив часть наследства Иона, умершего, когда Снорри исполнилось 18 или 19 лет, и увеличив свое имущество посредством выгодного брака, Снорри разбогател. Политическая активность Снорри благоприятствовала его дальнейшему обогащению, причем источники не скрывают, что он, подобно многим своим современникам-соотечественникам, отличался неразборчивостью в средствах для извлечения собственных выгод. Вскоре он стал годи, т. е. выполнял функции судьи и предводителя бондов, а затем был избран на пост законоговорителя.

Теперь Снорри превратился в самого богатого и одного из наиболее влиятельных предводителей в Исландии, но он этим не удовольствовался. В сорокалетнем возрасте он отправился в Норвегию и вступил в тесные сношения с ярлом Скули — правителем государства при малолетнем конунге Хаконе Хаконарсоне. Исследователи отмечают немалое сходство характеров Снорри и Скули: непомерное честолюбие, неразборчивость в средствах в борьбе за достижение успеха. Заслужив доверие ярла и конунга, Снорри получил от них высокие титулы лендрмана (обладателя земельного пожалованья от конунга) и придворного и при отплытии в Исландию (в 1220 г.) удостоился многих подарков от Скули, довольного хвалебной песнью, сочиненной Снорри в его честь.

Дары и отличия, пожалованные Снорри норвежскими правителями, объяснялись прежде всего их стремлением поставить под свой контроль независимую Исландию — для этого необходимо было заручиться поддержкой части ее знати, превратив ее представителей в проводников норвежского влияния. Возможно, Снорри дал в Норвегии какие-то заверения относительно своей готовности способствовать осуществлению их планов. Но если в Исландии и подозревали Снорри в уступках норвежскому государю, он сумел рассеять подозрения. Так или иначе, по возвращении на родину Снорри вторично был избран законоговорителем и занимал этот пост в течение десяти лет. Он успел нажить еще большие богатства, но вместе с ними и многочисленных опасных врагов.

В 1237 г. Снорри вновь посетил Норвегию. Скули, ставший к тому времени герцогом, по-прежнему к нему благоволил и, по слухам, возвел его в достоинство ярла. Однако обстоятельства начали оборачиваться против Снорри. Во-первых, к концу 30-х годов обострились противоречия между Скули и конунгом Хаконом, претендовавшим на самостоятельное правление. Вскоре эти трения вылились в открытую борьбу, завершившуюся поражением и гибелью герцога. Таким образом, ставка Снорри на его поддержку оказалась битой. Во-вторых, и внутренние противоречия в Исландии побудили норвежского конунга искать других сторонников своего дела среди исландских предводителей. Снорри, очевидно, не внушал ему доверия. Еще до разрыва между герцогом и конунгом Снорри, вопреки прямому запрету последнего и заручившись согласием Скули, покинул Норвегию и отплыл на родину (1239): он спешил принять участие в столкновениях между знатными родами Исландии, достигших в эти годы крайней ожесточенности и угрожавших его влиянию. Помимо всего Снорри предстояло тягаться с собственными родственниками из-за имущества, которое он со свойственной ему алчностью не желал им уступить. После гибели герцога Скули (в мае 1240 г.) Хакон Хаконарсон в письме одному из исландских предводителей Гицуру Торвальдссону, бывшему зятю Снорри, приказал доставить Снорри в Норвегию независимо от его согласия либо убить его, как повинного в измене государю, выразившейся в нарушении приказа о невыезде из Норвегии. В ночь на 23 сентября 1241 г. Гицур во главе большого отряда напал на усадьбу Снорри — Рейкьярхольт; Снорри погиб.

В 1262–1264 гг. Исландия была подчинена конунгом Хаконом Хаконарсоном и превращена в норвежскую колонию. Эпоха «народоправства», как обычно называют ранний период истории Исландии (с конца IX в., когда началось ее заселение, или с 930 г. — момента образования альтинга), завершилась.

Основные свои произведения Снорри создал, видимо, между 1220 и 1235 гг. Правда, «Сага о Стурлунгах» — главный источник сведений по истории Исландии того периода и, в частности, данных о Снорри — интересуется им преимущественно как политическим деятелем и собственником, а не как автором литературных произведений. Тем не менее она сообщает, что осенью 1230 г. его племянник Стурла Сигхватссон пользовался книгами саг, «составленных» Снорри. Считается, что сперва Снорри написал «Эдду», затем «Сагу об Олафе Святом», а затем и «Хеймскринглу», в которую включил сагу об Олафе в качестве центральной ее части.

«Хеймскрингла» не первое и не единственное историческое сочинение в обширном своде исландских литературных памятников той эпохи. Истоки исландской историографии нужно искать в утраченных ныне сочинениях полулегендарного Семунда Мудрого и в «Книге об исландцах» Ари Торгильссона. Оба эти автора жили во второй половине XI — первой половине XII в. В XII в. работали и другие исландские историки, среди них Карл Йонссон, составивший первую часть «Саги о Сверрире» — норвежском конунге последней четверти XII в. В конце XII в. появился «Краткий обзор саг о норвежских конунгах». В отличие от перечисленных историков, писавших на древнеисландском языке, монахи Одд Сноррасон и Гуннлауг Лейфссон оставили жизнеописания конунга Олафа Трюггвасона на латинском языке. По-латыни написаны и «История о древностях норвежских королей» монаха Теодрика, возможно норвежца, и анонимная «История Норвегии» («Historia Norwegiae»). Существовали жития святого конунга Олафа; из них сохранились отрывки из «Древнейшей саги», «Легендарная сага» и сага Стирмира Мудрого. К началу XIII в. относится обширная история норвежских конунгов под названием «Гнилая кожа» («Morkinskinna»). Несколько позднее была составлена «Красивая кожа» («Fagrskinna») (названия указывают, очевидно, на состояние пергаментных свитков). Остается невыясненным отношение «Красивой кожи» к «Хеймскрингле»: у этих сочинений, несомненно, общие источники, но какое из них старше и использовал ли его автор другое, — вопрос спорный. Наконец, генеалогические поэмы, воспевавшие предков знатных норвежцев, содержали сведения по истории начиная с легендарных времен. Упомянем еще саги о правителях Фарерских и Оркнейских островов, сагу о викингах из Йомсборга и родовые саги, в которых немало исторических известий.

Во всех этих и в некоторых других сочинениях собран обширный материал по истории Норвегии. Ценными данными насыщена и поэзия норвежских и исландских скальдов — современников, а подчас и участников воспеваемых ими событий.

Большая часть саг и обзоров истории Норвегии возникла, как мы видим, в Исландии. Так сложилось, что социальная память и средства ее фиксации были развиты у исландцев куда сильнее, чем в Норвегии. Исландцы («жители Туле») населяют неплодородную страну, писал в начале XIII в. датский историк Саксон Грамматик, но они «дух противопоставляют бедности», культивируя знания о происходившем в других странах и находя удовлетворение в собирании и хранении исторических фактов. Исландия на протяжении нескольких поколений поставляла Норвегии скальдов и историков. Народ, внутренняя история которого небогата крупными событиями, сумел создать могучую историческую традицию, независимую от европейской католической историографии.

Таким образом, «Хеймскрингла» появилась отнюдь не на пустом месте, и автор ее имел возможность воспользоваться трудами своих предшественников. Не является Снорри и создателем новой формы исторического повествования. Несомненно, однако, что именно в «Хеймскрингле» исландская историография достигает наивысшего своего подъема. «Хеймскрингла» — самое совершенное создание среди саг о конунгах.

«Хеймскрингла» не хроника, каких немало было написано в средние века, — это именно сага, вернее, целая серия саг, ибо каждому из норвежских конунгов (начиная с IX и до последней четверти XII в.) посвящена отдельная сага.

Сага — жанр повествования, встречающийся только в Скандинавии и преимущественно у исландцев. Особенности саги (мы имеем пока в виду сагу об исландцах, или сагу родовую) обусловлены специфическим местом, которое она занимает на грани между фольклором и литературой. С фольклором сагу сближает наличие в ней несомненных следов устной народной традиции, в частности разговорной речи, и то, что в саге совершенно не виден ее автор, манера рассказа которого не индивидуализирована и который — это особенно существенно — не осознает своего авторства. Вместе с тем, хотя саги первоначально и бытовали в устной передаче, при записи они, вероятно, подверглись известной трансформации; мы их знаем, естественно, только в той форме, в какой они были записаны (преимущественно в XIII в.).

Сага отличается исключительно спокойным и объективным стилем повествования, фактичностью изложения; в ней говорится только о событиях, о поступках, совершенных исландцами, и о речах, которыми они обменивались, но ничего не говорится об их внутренних переживаниях (они раскрываются лишь в их деяниях) и об отношении повествователя к описываемому персонажу или действию. Саги не знают вымышленных героев, все упоминаемые в них лица жили в Исландии и в других странах (поскольку и о них заходит речь) в «эпоху саг»; во всяком случае, исландцы, рассказывавшие, записывавшие и слушавшие или читавшие саги, были совершенно убеждены в подлинности этих персонажей, с которыми их нередко связывали узы родства, как и в истинности всех происшествий, упомянутых в сагах. Категория художественного вымысла или преувеличения абсолютно чужда сознанию создателей саг.

Но сага возникла в обществе, в котором историческое и художественное повествование не обособились одно от другого как различные жанры. Сага — и то и другое, и поэтому она и не история, и не роман. Живость и драматизм повествования в саге не результат продуманной художественной техники и сознательного писательского мастерства, а прямое выражение народного сознания и переживания жизни исландцами эпохи создания саг. Автор реалистического романа нового времени достигает художественной правды путем глубокого осмысления многообразной действительности и вычленения из нее определенных явлений, которые романист обобщает и сознательно претворяет в художественные образы — типы. Автор или рассказчик саги ничего не обобщает, он повествует о подлинных событиях и людях, руководствуясь лишь интересом, присущим ему и его социальной среде, к явлениям, достойным запоминания и передачи из поколения в поколение, — к поступкам предков, к родовой вражде, к встречам бондов на тингах и т. п.

Но сагу невозможно сопоставлять не только с художественной литературой нового времени, — она вряд ли вполне сопоставима и с жанрами, распространенными в одну эпоху с нею в средневековой Европе. Сага не эпос. Если в «Песни о Роланде» или в «Песни о Нибелунгах» фигурируют эпические персонажи, каждый из которых воплощает какое-либо одно качество, положительное или отрицательное, идеальные рыцари и правители, абсолютные олицетворения верности или коварства, то в сагах перед нами всегда и неизменно вполне земные люди со своими индивидуальными особенностями, совершающие самые различные поступки, в одних случаях добрые, в других злые. Если в рыцарском романе герой действует в условной среде, в идеальном замке или в лишенной всякой географической определенности местности, вне времени и конкретных жизненных обстоятельств, то в саге персонажи населяют вполне реальные хутора, занимаются сугубо прозаическими делами и во всем совершенно подобны тем исландцам, которые слушали и читали саги.

Патетике рыцарской и церковной литературы, доминировавшей в феодальной Европе, исландская сага противопоставляет крайнюю сдержанность выражений. Несмотря на то что многие саги чрезвычайно обширны, они никогда не бывают многословными: даже о важнейших событиях в них сообщается в высшей степени лаконично. В сагах видное место занимает диалог, но и речи героев отличаются исключительной точностью и сжатостью; слова не менее существенны, чем поступки, и диалоги нисколько не замедляют хода повествования, что составляет дополнительный контраст со средневековой латинской литературой, в которой оригинальную информацию нередко приходится с трудом выуживать из потока общих мест.

Крестьянский практический реализм саг об исландцах совершенно чужд всякой вычурности и выспренности, далек от аристократического литературного этикета, лишен приверженности к литературным штампам и сравнениям и не способен к свободному полету фантазии. Персонажи и события, упоминаемые в исландской саге, максимально близки той среде, в которой она возникла и бытовала, даже если они значительно удалены во времени: «эпоха car» — Х–XI вв. (точнее, период между 930 и 1030 г.), время записи саг — XIII в. Но по существу они не дистанцированы. Эпическая приподнятость саге не свойственна. Исландская жизнь во всей ее обыденности и напряженности раскрывается в саге прямо и непосредственно, а не сквозь призму художественных условностей и литературных традиций, столь характерных для средневековой литературы.

Хотя саги были записаны в христианскую эпоху, дух, их пронизывающий, языческий. Главная движущая сила в сагах — судьба. Только с учетом этого решающего фактора можно понять своеобразие саги как жанра. Ибо все упомянутые ее особенности — сдержанность тона, немногословность, объективность и бесхитростность повествования, «заземленность», обыденность описываемых событий — не должны скрывать от нашего взора того, что в саге дается отнюдь не некая простая «бытовая хроника». Сага, как правило, рассказывает о тех моментах жизни исландцев, когда они вплотную сталкиваются с судьбой и когда пересекаются и вступают в конфликт судьбы разных индивидов. Это испытание судьбой нередко ставит героев перед лицом смерти, от них ожидается достойное поведение; именно в эти моменты полнее всего раскрывается сущность человека. Потому-то при всей своей «абсолютной прозаичности» саги отличаются напряженным драматизмом2.

Королевская сага, будучи связана с родовой сагой происхождением и обладая многими особенностями этого жанра, вместе с тем глубоко от нее отличается. У королевской саги иной сюжет. В ее основе лежат не перипетии жизни отдельных семей или родов и конфликты между ними, не эпизод из истории какого-либо уголка Исландии, ограниченный во времени, но история страны, государства, нуждающаяся в последовательном прослеживании на всем ее протяжении. Такую задачу невозможно выполнить при помощи лишь тех средств, которыми располагали авторы саг родовых. Потребность рассказать о несравненно более сложном комплексе фактов и действующих лиц, выйти за относительно узкие хронологические рамки родовой саги и охватить обширнейшие территории, на которых развертываются события «большой» истории, неизбежно ведет к трансформации жанра саги.

Прежде всего в глаза бросается размывание ее внешних границ. Королевская сага, как правило, уже не замкнута в себе: она представляет часть более обширного целого. Каждая из шестнадцати саг «Хеймскринглы» (кроме первой, «Саги об Инглингах», охватывающей легендарную историю предков норвежских и шведских конунгов) посвящена одному из норвежских конунгов, и все они, вместе взятые, образуют последовательную историю норвежского королевства с древнейших времен до последней четверти XII в. Отдельные саги сплошь и рядом не содержат экспозиции с предварительной характеристикой обстановки и действующих лиц, так как эта характеристика нередко дана в предыдущей саге, и многие персонажи переходят из одной саги в другую. Факты, о которых говорилось ранее, в последующих сагах не повторяются и не разъясняются, — предполагается, что читатель о них уже знает. В общем отдельно взятая королевская сага может быть лишена композиционной завершенности и внутреннего единства, характерных для саги родовой. Сказанное не относится к некоторым королевским сагам, например к «Саге о Сверрире», но безусловно относится к «Хеймскрингле». Более того, и сама «Хеймскрингла» не вполне завершена. Изложение оборвано в ней на том моменте истории Норвегии, с которого начинается «Сага о Сверрире», написанная ранее, — видимо, Снорри Стурлусон видел свою задачу в том, чтобы рассказать обо всех норвежских конунгах — предшественниках Сверрира. «Хеймскрингла» и «Сага о Сверрире» должны были вместе образовать некое историографическое целое. Это размывание внешних границ королевских саг усиливало их единство и способствовало более полному выявлению внутренней взаимосвязи исторического процесса.

Вместе с тем происходит и существенная внутренняя трансформация жанра саги. Создается противоречие между традиционным для саги подходом к изображению человеческих судеб и конфликтов, с одной стороны, и новыми проблемами, разрешение которых возможно только при историческом рассмотрении более обширного и разнородного материала — с другой. Это противоречие вызывается необходимостью с помощью изобразительных средств родовой саги передать уже не индивидуальные жизненные ситуации, а события, в которые втянуты большие массы, целые народы и государства. Королевская сага, несомненно, остается разновидностью саги. Но, как мы далее увидим, это противоречие создает своеобразную внутреннюю напряженность королевской саги. В аспекте социологическом оно выступает как выражение реального исторического противоречия между уходящим в прошлое родовым строем и нарождающимся и в конце концов торжествующим над ним строем классово-государственным. Идеалы и жизненные проблемы первого нашли свое воплощение в родовой саге, посвященной жизни исландцев, не знавших государства и феодализма, формирование же раннефеодального государства сопровождалось, зарождением историографии, способной закрепить и восславить достигнутые новой властью успехи и описывающей историю Норвежского королевства. Но подобно тому как и само государство в Норвегии в конце XII и начале XIII в. оставалось далеко не вполне оформленным и только еще утверждалось, встречая сильнейшее сопротивление свободного крестьянства и родовой знати, и во многом вынуждено было мириться с традиционной социальной системой, так и историографический жанр складывался исподволь в недрах привычного для норвежско-исландского общества жанра саги.

Указать на подобное соответствие между социально-политическим процессом и явлениями в области культуры и литературы важно, не только для того, чтобы обнаружить основы последних, но и для понимания духовной атмосферы, в которой происходили все эти перемены. Ибо идеологические и социально-психологические установки, которые, возможно, нам удастся выявить в королевской саге, вряд ли было бы правильно считать личным достоянием одного только ее автора, — они порождены эпохой. «Кризис жанра», наблюдающийся при анализе королевской саги, может быть понят до конца только в свете, сдвигов в мировоззрении общества 3.

Мы увидим далее, что это мировоззрение во многом не сформулировано четко и сознательно. Автор королевской саги не склонен пускаться в отвлеченные общие рассуждения, но подает свои идеи в конкретном их воплощении, через поступки и речи героев, путем отбора эпизодов; как уже сказано, таково было непременное требование самого жанра саги, — активное вмешательство автора в рассказ запрещено! Но главное состоит в том, что это мировоззрение вряд ли и могло быть до конца продумано и полностью выражено так, как, скажем, постулировались основные положения провиденциалистски-теологической концепции западноевропейских католических историков той же самой эпохи. В саге мы находим скорее переживание исторического процесса, нежели осознанное его понимание.

В древнеисландском языке отсутствует понятие «история», и самый этот факт весьма многозначителен. Слово «saga» означало «то, о чем рассказывают», «сказание», а не историю в собственном смысле. Нет в древнеисландском языке и слова «историк». Термин «fróðr» («ученый», «знающий», «мудрый») прилагался главным образом к тем писателям, которые оставили сочинения исторического содержания. Так именовали Семунда, Ари Торгильссона и некоторых других знатоков прошлого, живших между серединой XI и серединой XII в. Авторов более позднего времени называли fróðr лишь изредка (зато так называли исландцы англо-саксонского церковного писателя VIII в. Бэду, которого высоко ценили). Отсутствие терминов «история», «историк» — свидетельство того, что историческое знание не выделилось в особую отрасль. Те два значения слова «история», которые ясно различимы для нас — действительно свершавшиеся некогда события и рассказ о них, — едва ли вполне отчетливо расчленялись в сознании средневековых скандинавов: сага — это и случившееся, и повествование о нем. «Þat verðr at segja svá hverja sögu sem hún gengr» — «каждую сагу надобно рассказывать так, как она случилась»,— гласило крылатое выражение. Рассказ о происшедшем не носит поэтому субъективного характера, и его нельзя строить так или иначе в зависимости от прихоти, вкусов или взглядов автора, существует только один способ изложения: «так, как все произошло». Потому-то личность автора в саге растворяется в повествовании и история говорит его устами.

Правда, в отдельных, довольно редких случаях (помимо Пролога) в «Хеймскрингле» встречаются такие личные обороты, как, например; «я назвал некоторых…»; «теперь я хочу написать об исландцах»; «я надеюсь, об этом будет впоследствии рассказано в саге о конунге Олафе», или прямое обращение автора к читателям: «И вот вы можете узнать…» и т.п. Вспоминаются «источниковедческие экскурсы» Снорри (о них речь впереди). Тем не менее, как правило, автор не виден.

Из текста «Хеймскринглы» невозможно узнать, кто ее написал, и, напомним, лишь в XVI в. появились списки «Хеймскринглы» с указанием имени Снорри. В «Саге о Стурлунгах», подробно повествующей о перипетиях общественной жизни в Исландии в эпоху, когда жил Снорри, несмотря на многочисленные сведения о нем как крупном предводителе, ничего не сказано о создании им королевских саг.

Выше уже упоминалось, что последняя сага «Хеймскринглы» — «Сага о Магнусе Эрлингссоне» заканчивается на том моменте, с которого начинается изложение в «Саге о Сверрире» (1177). Снорри, как видно, не претендовал на то, чтобы как-то иначе изобразить этот период истории Норвегии, ему было достаточно изложить саги о всех предшествовавших Сверриру конунгах. Такое понимание им своей задачи, видимо, связано с концепцией авторства и с представлениями о соотношении саги и прошлого, о котором она рассказывает. Автор королевской саги призван не переписывать заново и по-своему сагу, уже существующую, если она кажется достаточно полной и достоверной, а продолжить ее; в данном случае нужно было продолжить ее, восходя к более отдаленному прошлому, так, чтобы вместе с уже существовавшей «Сагой о Сверрире» получилась целостная и непрерывная серия королевских саг, охватывающая всю историю Норвегии. Иное дело, стремление к полноте и целостности вынудило Снорри составить и саги о тех конунгах, о которых уже ранее существовали подробные повествования. Но, как явствует из Пролога к «Хеймскрингле», Снорри отнюдь не стремился критически пересмотреть более ранние саги, ибо видел в них авторитетные свидетельства, которым во многом следовал. Поэтому даже в тех случаях, когда в разных королевских сагах мы сталкиваемся с противоречивыми сведениями об одном и том же факте, мы не найдем в них никакой — ни прямой, ни косвенной — полемики между их авторами относительно интерпретации этих фактов (хотя на деле эта интерпретация и оказывается различной).

В результате установки на безличное и кажущееся вполне адекватным изображение истории в саге (лучше, наверное, сказать: выражение ее в саге), на отсутствие гносеологического барьера или перехода от случившегося к сообщению о нем историческая концепция автора не может быть четко им сформулирована. Она

выражается лишь косвенно, преимущественно через критерии, которыми автор саги руководствуется, строя свое повествование и характеризуя его участников. Следовательно, для раскрытия исторических представлений автора королевской саги необходимо исследовать эти критерии, попытаться выявить их в тексте саг.

Очевидно, с этой целью нужно вскрыть основные социальные и этические ценности, воодушевлявшие автора саг при изображении истории, посмотреть, каковы были его общественно-политические идеалы, какие требования он предъявлял к историческим деятелям и их поступкам, в чем, далее, видел он движущие силы истории, чем руководствовался, отбирая в наличном материале достойное описания. Следовательно, нам придется изучить такие вопросы, как представления о времени, нашедшие выражение в сагах о конунгах, трактовка в них прорицаний и вещих снов, в которых раскрывалось будущее, далее — концепция судьбы и связанные с нею понятия смерти и славы, вопрос об идеале государя и о его отношениях с народом, а также вопрос об отношениях между Норвегией и Исландией, и, наконец, проблемы соотношения истины и вымысла в сагах о конунгах. И тогда мы подойдем к постановке проблемы: в какой мере такая специфическая литературная форма, как сага, могла отразить исторический процесс? Как видим, круг проблем, которые необходимо рассмотреть, довольно широк.

«Хеймскрингла» не раз служила объектом детального источниковедческого анализа. Исследователи старательно выясняли вопрос о том, какими источниками пользовался Снорри Стурлусон при составлении истории норвежских конунгов и каково соотношение между различными королевскими сагами, написанными в Исландии и в Норвегии в XII и XIII вв. Немало соображений высказано и о том, в какой мере сообщения Снорри заслуживают доверия, насколько самостоятелен он как историк.

Нам кажется, что прежде чем говорить о «Хеймскрингле» как об историческом источнике, о ее достоверности и т. п., необходимо познакомиться с образом мышления ее автора и его социального окружения, т. е. с тем культурно-психологическим аппаратом, через который, своеобразно преломляясь, проходили образы исторической действительности. При этом внимание, естественно, фиксируется не столько на том, что выделяет Снорри из числа других авторов королевских саг, сколько на установлении стиля мышления, присущего Снорри. Королевские саги интересуют нас прежде всего в качестве специфического средства фиксации знания о прошлом, как определенный тип социальной памяти, обусловленный неповторимой социально-культурной средой. Королевские саги — это та форма, в которой средневековая скандинавская цивилизация давала себе отчет о себе самой и о своем прошлом.

Hosted by uCoz